Страница 10 из 75
— Два колена, — сказал Саня.
— Два, — подтвердил я. — Звук идёт по прямой, и на каждом повороте он гасится. Два поворота убирают почти всё, что идёт по такому сечению. Воздух при этом проходит спокойно, ему повороты безразличны.
— А из чего короб? — спросил Саня.
— Из чего угодно жёсткого, — сказал я. — Оцинковка, пластиковая труба квадратного сечения, хоть фанера. Внутри желательно обклеить чем-нибудь мягким, у нас в подсобке лежит остаток вспененного полотна с прошлого ремонта.
Саня записал на ладони.
— Сделаю, — сказал он. — До пятницы.
— Хорошо, — сказал я. — И не выводи оба конца друг напротив друга.
Из холла донёсся голос Любови Степановны, который ни с чем не спутаешь.
— Молодой человек! Молодой человек, я вам русским языком говорю, накладная в двух экземплярах! Что значит нету? А я что подписывать буду, воздух?
— Люба воюет, — сказал Саня.
— Ксюша! — крикнула Смолина из коридора.
Ксюша сунула блокнот под мышку и убежала.
В доме за парком в семь часов вечера было тихо.
Тамара Ивановна сидела в ванной на табуретке, пятый вечер подряд, ровно час, как велел доктор.
Табуретку она поставила у противоположной стены, чтобы не загораживать проход и не нависать.
На коленях у неё лежало вязание. Вязала она носочки для Тапка, потому что те, что ей дали в клинике, оказались велики и сползали с задних лап, она решила связать свои, по размеру, из остатков пряжи.
Смотреть за стиральную машинку было нельзя.
Первые вечера это давалось ей тяжело. Глаза сами шли туда, в щель между машинкой и стеной, она ловила себя на этом по три раза за десять минут.
Помогал счёт вслух.
— Лицевая, — говорила Тамара Ивановна тихо. — Изнаночная. Лицевая. Изнаночная.
Резинку она вязала шестьдесят лет и могла делать это во сне, так что счёт был нужен ей для другого. Чтобы не позвать.
Имя стояло у неё в горле все эти пять вечеров. Оно поднималось само, особенно на середине часа, и один раз, в воскресенье, она произнесла первый слог вслух и оборвала себя.
Доктор сказал не звать.
Доктор сказал, сидеть молча, ничего от него не хотеть и не заглядывать. Объяснил он это так, что она поняла с первого раза, зверю надо самому убедиться, что рядом с ней не происходит ничего плохого, а убедиться можно только опытом.
В воскресенье ночью он вышел.
Она услышала это, лёжа в кровати, и не встала, хотя ей хотелось так, что заболело в груди. Звонить в клинику она тогда не стала. Доктор сказал звонить, если он выйдет сам, а он вышел, когда её не было в комнате, и ей показалось, что это не считается и что радовать людей раньше времени нельзя. Он вышел, дошёл до лежанки, которую она перенесла ближе к двери, и лёг на неё.
Утром он поел при ней.
А вот из-за машинки при ней он ни разу не выходил. Только один раз, когда она ушла.
Она сидела и вязала, и на счёте дошла до двадцать восьмой петли, когда справа, на границе зрения, сдвинулась тень.
Тамара Ивановна не повернула голову.
Она вязала дальше и дальше считала вслух, только голос у неё стал на полтона выше, она это услышала сама и постаралась выправить.
— Лицевая, — сказала она. — Изнаночная.
Из-за машинки показалась морда, не целиком, сначала только нос и один глаз, и держалась там какое-то время, и за это время Тамара Ивановна не сделала ни одного лишнего движения, хотя спицы у неё в руках стали как деревянные.
— Лицевая, — сказала она.
Тапок вышел.
Вышел он целиком, боком, не отрывая от нее взгляда, остановился и постоял на месте. Потом сделал два шага по кафелю и встал опять.
Лежанка лежала в трёх шагах от машинки, у батареи.
Он дошёл до неё, обошёл по кругу, как обходил всегда, и лёг мордой к ней.
На виду, посреди ванной комнаты, под лампой, не забиваясь и не прикрываясь, хвост у него лежал вдоль тела ровно, а не поджатый под живот.
Тамара Ивановна продолжала вязать.
Она довязала ряд, за ним второй и третий, и на четвёртом обнаружила, что вяжет уже бог знает чем, потому что смотрела она всё это время не на спицы.
Час она досидела до конца.
Досидела ровно, до минуты, потому что доктор сказал час, а она за пять вечеров ни разу не встала раньше.
Когда время вышло, она положила вязание на табуретку.
Встала она медленно, не глядя на зверя, вышла в коридор и притворила за собой дверь, оставив щель, как делала все эти дни.
В коридоре она постояла, держась за стену.
Потом вытерла глаза рукавом кофты, дошла до тумбочки, взяла телефон и набрала номер клиники.
Трубку я положил в двадцать минут десятого.
Ксюша стояла в дверях ординаторской и ждала, потому что слышала мою половину разговора и всё поняла ещё на середине.
— Вышел? — спросила она.
— Вышел, — сказал я. — При ней. Прошёл через всю ванную, лёг на лежанку на виду и лежал мордой к ней, пока она не ушла.
— Он же в воскресенье уже выходил, — сказала Ксюша.
— В воскресенье он выходил ночью, когда её не было в комнате, — сказал я. — Это другое. Выйти, когда никто не смотрит, зверь может и от голода. Лечь на открытом месте при человеке он может только тогда, когда перестал ждать плохого.
Ксюша села на стул.
— Пятые сутки, — сказала она.
— Да, — подтвердил я. — Работает.
Я записал это в отдельный лист, который завёл сегодня утром, дата, время звонка, что именно произошло и на каких сутках от начала работы.
Потом достал из ящика флешку.
— Кирилл! — позвал я. — Мы начинаем.
Денисов пришёл с ноутбуком и блокнотом.
Сели мы втроём, за столом в ординаторской, и распределились сразу, потому что четверо суток записи без этого не разберёшь.
— Кирилл ведёт таймкоды, — сказал я. — Всё, что происходит, с точным временем. Ксюша считает людей, кто вошёл во двор, кто вышел, во сколько. Я смотрю на зверя и на всё, что двигается ниже колена.
— А скорость? — спросил Денисов.
— Начинаем на восьмикратной, — сказал я. — Ночь ставим на шестнадцатикратной, там меньше движения.
Первые трое суток заняли у нас чуть больша часа.
Двор жил обычной жизнью. Люди уходили утром и приходили вечером. Машины уезжали и приезжали. Дворник мёл дважды в день, всегда вокруг машин и никогда под ними, чем полностью подтвердил Геннадия Палыча.
В понедельник во двор въезжал мусоровоз.
Во вторник у второго подъезда двое мужчин двадцать минут перекладывали что-то в багажнике.
Ночами двор был пустой.