Страница 92 из 222
Я от старого уходом уходила…»
[387]
[Там же, № 285. С. 208.]
.
В одних случаях ей удавалось обмануть своего старичищу, в других – ее поколачивали по возвращении, но она все равно не теряла желания поступить так снова.
По мнению специалистов, эти песни появились сравнительно недавно, гораздо позже свадебных песен и причитаний. Они выражают очень четкий и уже современный протест против выбора мужа или жены, навязанного старшим поколением. Эти песни, исполнявшиеся на вечерних посиделках деревенской молодежи и имевшие отчетливый вкус запретного плода, свидетельствовали о желании молодого поколения уклониться от родительской воли и уже знаменовали собой распад большой семьи со строгими устоями
[388]
[Мы пишем здесь «строгими», а не патриархальными, как это сделал бы русский автор.]
. Тем не менее, поскольку они делились на грустные песни и веселые песни (песни для смеха и для танцев), можно видеть, что, хотя они и знаменовали изменения в обрядовой песне, они все еще вписывались в схему плачевой и смеховой культуры. Тем самым они сохраняли некоторую условность, что ставит под сомнение их реалистичность. Но если они все же реалистичны, то речь в них шла скорее о протесте против семейного произвола, нежели об угнетении молодых женщин мужчинами.
III. НАРОДНЫЕ СКАЗКИ
Традиция народных сказок процветала в России. В конце XIX – начале XX века было издано множество сборников; первым, самым известным и обширным был сборник Афанасьева. Обилие сказок показывает, насколько живуч этот жанр, несмотря на свою древность. Что касается практики сказания, то среди публики, которая была в основном неграмотной, она набирала большую аудиторию
[389]
[Соколов Б. М., Соколов Ю. М. Сказки и песни Белозерского края. Введение.]
. Сказки рассказывались везде: в избах, где чаще всего их рассказывали женщины, а также в общественных местах, на свадебных пирах и других застольях, где выступали уже в основном мужчины. Бернштам уточняет, что мужское сказительство, чаще происходившее на больших общественных собраниях, играло важную социальную роль, в то время как женское сказительство считалось «магическим» и поэтому было более ограничено в пространственном и социальном отношениях: оно, как правило, происходило в помещении и в тесном кругу – детском, семейном или женском.
Истоки сказок лежат в глубокой древности, поскольку ряд авторов считают, что сказки восходят к обрядам инициации в первобытных обществах. Подавляющее большинство сказочных сюжетов, особенно волшебных сказок и сказок о животных, являются международными, и по ним составлен каталог. Следовательно, тот или иной сказочный персонаж (например, Кощей или тело без души), то или иное сверхъестественное существо (например, дракон или Чудовище), тот или иной сюжет (например, о трех королевствах) не могут считаться исключительно русскими. Однако же какие черты русских волшебных сказок могут иметь отношение к нашей теме – теме отношений между мужчиной и женщиной?
Царская дочь и передача трона
В русских и зарубежных сказках передача трона осуществляется через царскую дочь. Это более или менее постоянное правило, которое отметил еще Пропп
[390]
[Там же. С. 443–444.]
вслед за Фрэзером
[391]
[Сэр Джеймс Джордж Фрэзер (1854–1941) – британский социальный антрополог, фольклорист и религиовед, крупнейший представитель культурной антропологии в первой половине XX века. Внес огромный вклад в изучение тотемизма, магии и трансформации религиозных верований.]
. В самом деле, герой – это зачастую искатель приключений, прибывающий в незнакомое царство, царская дочь влюбляется в него из-за его отваги, герой женится на ней и подвергается различным испытаниям (испытания могут предшествовать браку или следовать за ним). В сказке наследование происходит не отца к сыну, а отца к зятю (через дочь). Власть принадлежит мужчине, но передает ее дочь/жена, так как именно она является ее воплощением. В этих случаях, если между протагонистами и возникает агрессия, то она проявляется между героем и его будущим тестем, а дочь остается в стороне или выступает в роли волшебной помощницы героя (сказки о Василисе Премудрой).
Однако существуют случаи, когда дочь выступает решительно против жениха – «Нет, батюшка, я за него идти не хочу; высылайте войско»
[392]
[Афанасьев А. Н. Новые народные русские сказки. Сказка 23.]
, – и происходит жестокая битва. Эта форма передачи трона, безусловно, очень древняя и к XIX веку уже устаревшая, тем не менее местами в значительной форме сохранилась как в крестьянской среде – мы это уже видели (наследование зятем), – так и в аристократической – нам предстоит это увидеть.
Сверхъестественные, сильные и магические женщины
Некоторые характерные черты женских русских фигур и персонажей выражены сильнее, чем в других сказочных традициях. Следовательно, они раскрывают русский менталитет, как мужской, так и женский, а также влияют на их поведение. Эту особенность отмечали многие исследователи
[393]
[Новиков Н. В. Образы восточнославянской волшебной сказки. Л., 1974; Мадлевская Е. Л. Царь-девица. (К вопросу о противоборстве мужского и женского персонажей в русской сказке) // Материалы по этнографии. Т. I, СПб, 2002; Gruel-Apert L. La Femme forte dans le conte et le chant épique populaires russes // Les contes et la Psychanalyse. Colloque de Cerisy, 2000, Paris: In Press, 2001; Piarotas M. Des contes et des Femmes. Paris: Imago, 1996; Piarotas M. Filer le lin et le temps, Initiation et puissance féminine // Les contes et la Psychanalyse.]
.
В русских сказках мало слабых женских фигур, модель слабой женщины встречается мало или вовсе отсутствует. Но если таковая существует, то, как и в случае с ее мужским аналогом, речь идет о жалких
[394]
[Мелетинский Е. М. Герой волшебной сказки. М., 1958; Gruel-Apert L. Cendrillon et Ivan l’Idiot: le héros minable du conte merveilleux populaire // Slovo. Vol. 24/25, 2000.]
, грязных, покрытых золой, вшивых героях и героинях, о дурах и дурачках, над которыми все издеваются, но которые в конце торжествуют (например, Золушка и ее мужской аналог Иван-дурачок, Косоручка) Необходимое преображение героини/героя в конечном счете входит в саму структуру сказки и, по закону контраста, составляет ее основной мотив (как говорил Пропп, «сказка любит контрасты»). Именно поэтому невзрачный жеребенок становится волшебным конем, разгильдяй – доблестным героем, а замарашка – прекрасной принцессой. Образ слабой женщины здесь просто не встречается. С другой стороны, обнаруживается впечатляющее количество женщин, чья сила приводит в замешательство
[395]
[Gruel-Apert L. La Femme forte dans le conte et le chant épique populaires russes. Op. cit.]