Страница 91 из 222
Со стадушком оно да со детиною;
Оставлять меня горюшу горегорькую
На веки-то меня да вековечныи!»
[380]
[Там же. С. 338.]
А вот еще одно лирическое излияние:
«Мне куды с горя горюше подеватися?
Разсадить-ли мне обиду по темным лесам?
Уже тут моей обидушке не местечко,
Задернут да вси роспашисты полосушки;
Мне спустить-ли то обиду во быстру реку?
Загрузить-ли мне обиду во озерышке?
Уже тут моей обидушке не местечко,
Заболотеет вода да в быстрой риченьке,
Заволочится травой мало озерышко;
Мне куды с горя горюше подеватися,
Мне куды бедной с обидой украватися?»
[381]
[Там же. С. 342.]
А вот воспоминание этнографа Владимира Владимировича Богданова, который так описал одно из выступлений Ирины Федосовой в Петербурге в 1895 году:
«По просьбе Барсова она стала импровизировать <…>, одна немолодая дама попросила Федосову излить ее горе и ее тоску по дочери, которая не умерла, но рассталась с матерью. Федосова подробно расспросила о причинах разлуки. Получив после этого спроса нужный ей сюжет элегии, Ирина Андреевна, стоя на некотором возвышении около кафедры, начала своим ровным, чистым и громким голосом импровизацию элегии на заданный сюжет. Минут пятнадцать, если не больше, сказывала Ирина Андреевна эту вдохновенную элегию. Уже на середине сказа послышались всхлипывания, потом плач, и не только самой героини, но и других. Когда окончилась элегия, та дама, которая пожелала испытать импровизацию Федосовой, была в обмороке. Эта демонстрация поэтического творчества Ирины Андреевны Федосовой произвела глубокое впечатление на всю аудиторию».
Что поражает в этом искусстве причитаний, так это то, что мелодия в них важна в той же мере, что и слова. Сами плакальщицы это подчеркивали: «Словами причётов не скажешь, а в голосе, где што берется; и складнее, и жалобнее; сколько бывало не плачешь, а все останется». Барсов тоже неоднократно обращал внимание на нераздельность текста и музыки: «Изучение музыкальности народных голосований имело бы значение не для одного искусства: оно необходимо повело бы к разъяснению самого народного песнотворчества и стихосложения, которые в своем течении всегда развиваются под непосредственным влиянием музыкальных мотивов и мелодий». «<…> мы должны хотя бы четко представлять себе, что перед нами не литературные и не книжные тексты, а звучащее народно-поэтическое творчество». Плакальщицы знали именно звуковые фрагменты, а не тексты, они нанизывали слова причитаний на мелодию, словно плели кружева
[382]
[Там же.]
.
Все плачи являются составной частью народной обрядовой поэзии, хотя были и такие великие поэтессы, как Федосова, которые могли отделяться от нее. Это обрядовое действо имело свою символику, свой смысл. Вопленица не просто обращалась к солнцу, к ветру, к звездам, к горю, вела разговор со смертью. Она представала перед всеми в образе пифии, жрицы в сопровождении хора. Был такой хор и у Ирины Федосовой:
«При Ирине Федосовой, – сообщает Барсов, – всегда состоял хор подголосниц. Девушки-подростки лет десяти уже научались прислушиваться к ее плачу, а затем лет в 15–16 поступали в хор и становились подголосницами. Быть в ее хоре считалось в округе делом почетным и неустыдным. Оплачивался не только труд вопленицы, но вознаграждался и труд подголосниц, теми или иными подарками.
Хор Ирины Федосовой в совершенстве усвоил ее поэтический язык и построение стихов. Стоило ей произнести три слога, и хор уже знал все дальнейшие слова и пел их вместе с нею. Так, она запоет: “Укати” – и хор продолжает вместе с нею: “Укатилося красное солнышко”; она: “за гору”; хор: “за горушки оно да за высокия”; она: “за лесу”; хор: “за лесушки оно за дремучии” <…>».
После публикаций работ Барсова Ирина Федосова стала знаменитой, вследствие чего много раз ездила выступать в столицы, а также в Нижний Новгород и Казань. Имея в своем распоряжении небольшую сумму денег, она построила за свой счет школу для девочек в своей родной деревне. Там же она и умерла в 1899 году после непродолжительной болезни
[383]
[Там же. С. 343.]
.
II. ЛИРИЧЕСКИЕ ПЕСНИ
Они могут показаться схожими со свадебными причитаниями в той мере, что их тоже поют девушки / молодые женщины, чаще всего исполняют их в грустной тональности. Основной их сюжет – несчастливое замужество:
«Печальна, душа красна девица, печальна, —
Не можешь ты злу горю пособити,
Не можешь ты мила друга забыти
Ни денною порою, ни ночною,
Ни утренней зарею, ни вечерней!»
[384]
[Горелов А. Русская народная поэзия. Лирическая поэзия. № 228. Л., 1984, стр. 176.]
Реже говорится о несчастном муже:
«Уродился я несчастлив, бесталанлив:
Приневолили меня, малешенька, женили;
Молода была жена – я глупенек,
Стал я молодцем – жена стала старенька»
[385]
[Там же, № 302. С. 219. Здесь вероятно кроется намек на жестокости, совершаемые отцами / главами больших семей. Скорее всего, эта песня от лица молодого человека.]
.
Эти песни пелись в любое время, то есть независимо от какого-либо обряда, во время вечерних посиделок молодежи. Они все еще вполне живы, возможно, благодаря своим мелодиям. Эти песни записывали композиторы и исполняли народные хоры. Основной сюжет в них – препятствие на пути к сентиментальному счастью из-за смерти, ухода в армию, отсутствия возлюбленного, но чаще всего из-за родительского выбора, который навязывал мужа (реже – жену) девушке/парню. Этот выбор нарушал уже существовавшие привязанности. Истории с тремя героями были очень частыми, а навязанный муж приносил несчастье уже образовавшейся молодой паре. Так, в песне про голубя и голубку, которые нежно любили друг друга, сокол убивает голубку – это следует трактовать как символ навязанного брака – голубь оплакивает свое горе. Девушка/парень мечтает лишь об одном – убежать и даже покончить с собой:
«Я в те поры мила друга забуду,
Когда подломятся мои скорые ноги,
Когда опустятся мои белые руки,
Засыплются глаза мои песками,
Закроются белы груди досками!»
[386]
[Там же, № 228. С. 176.]
Но бывало, что замышлялась и была готова исполниться месть, особенно по отношению к старым мужьям:
«У всех-то мужовья молодые,
У меня одной старичище,
У меня, молодой, старичище,
Со большою седой бородищей,
У меня, молодой, старичище.
Не отпустит меня старичище.
Не отпустит меня на гульбише.