Страница 33 из 222
Этот обряд, отчасти тайный, объяснить сложнее. Владимир Яковлевич Пропп дает следующее прочтение: пожелания, высказанные девушками и женщинами, являлись выражением женской солидарности и просьбой к земле, представленной березовыми венками, способствовать материнству. Девушки обменивались пожеланиями следующего типа: «Чтобы не сидеть тебе по подлавочью (в девушках)!», «На лето тебе сына родить!» – обряд кумления был связан с будущим материнством. За этим обрядом, в котором, как мы уже сказали, представители противоположного пола не участвовали, следовал пир, на который уже приглашали молодых людей: «К яичнице допускают парней <…> Когда съедят яичницу, каждая девушка выбирает себе парня и, обнявшись с ним, гуляет у всех на глазах
[292]
[Пропп В. Я. цитирует Максимова С. В. Русские аграрные праздники. С. 151.]
». Как мы видим, после обряда допускалась определенная добрачная свобода, но единение с землей стояло на первом месте. Отношения женщина – земля оставались первостепенными.
Поскольку эти обряды плодородия не были целомудренными, по окончании трапезы девушки и парни собирались вместе, чтобы отправиться на посиделки, где разрешались определенные вольности. Наверняка там они переходили границы дозволенного, но только в рамках посиделок, в такие моменты могли зарождаться новые отношения, а иногда случалось и зачать детей. И все это происходило вдали от глаз старшего поколения (которое, надо заметить, в свое время занималось тем же самым
[293]
[Это действительно древняя традиция; уже «Стоглав», церковный сборник 1551 года, выступал против этих разгулий: «на Русалы о Иванове дни <…> сходятся мужи и жены и девицы на нощное плещевание и на бесчинный говор и на бесовские песни и пляски <…>» (Пропп В. Я. Русские аграрные праздники. С. 151).]
). В практическом плане эти праздники давали молодым людям свободу, разумеется, эфемерную, но которой они стремились воспользоваться. Впоследствии это могло спровоцировать напряженность внутри семьи, а иногда и молчаливое принятие, а значит, серьезно смягчить порой суровое, как мы уже видели, доминирование старшего поколения над младшим, а не мужчин над женщинами. В других жанрах устной традиции, более подробно затрагивающих семейные отношения, мы увидим другие примеры.
Но эти праздники носили не только радостный, идиллический и игровой характер, как это можно было бы подумать после знакомства с работой Веры Константиновны Соколовой. Ей, безусловно, следует отдать должное за обращение к более современным материалам по сравнению с другими авторами, однако именно поэтому в ее труде обнаруживаются определенные пробелы. Как метко замечал еще Николай Михайлович Гальковский
[294]
[Гальковский Н. М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Харьков, 1916. С. 62.]
, «вообще Семик – праздник русалок и мертвых». Владимир Яковлевич Пропп
[295]
[Пропп В. Я. Русские аграрные праздники. С. 29.]
, вслед за Дмитрием Константиновичем Зелениным, напоминает, что в утро Семика хоронили заложных мертвецов, тела которых до этого (всю зиму) хранились в специально предназначенных для этого сараях
[296]
[Обычай хоронить на Семик нечистых мертвецов являлся, как и указывают Пропп В. Я. и Зеленин Д. К., компромиссом между желанием населения оставить таких мертвецов без погребения и желанием властей устроить им погребение: трупы хранили всю зиму в специально отведенных для этого сараях в стороне от деревни и хоронили весной на Семик.]
. Таким образом, Семик – это праздник мертвых, в частности умерших насильственной смертью. Дмитрий Константинович Зеленин, в свою очередь, уточняет, что в течение всей Троицкой недели русалки особенно активны и опасны, что нельзя ходить в лес или к реке и что в это время следует поминать заложных мертвецов. Эти праздники, чаще всего совершаемые женщинами, являлись одновременно как днями поминовения усопших, так и праздниками, посвященными весеннему обновлению. Здесь нет противоречия: после зимней смерти природы утверждается ее вечное возрождение – завершались похороны, мертвых поминали, а затем праздновали воскресение.
Это фундаментальное чередование можно найти в христианской Пасхе, с характерным для нее переходом от погружения в могилу до воскресения. Эти обрядовые действия и проявления – нечто гораздо большее, чем просто пасторальный очаровательный праздник (некоторые его аспекты даже жуткие), это культ, религия, построенная вокруг убитого существа, затем воскресшего в растительной форме. Одним словом, мы имеем дело с аграрной религией
[297]
[Пропп В. Я. Русские аграрные праздники. С. 111.]
. И еще: в России важность культа мертвых весной, а не осенью, связана с тем, что посевные работы проходили именно весной. Пшеница в России яровая, а не озимая. Посевные работы начинались 1 мая, в день святого Еремея [на последней неделе пахоты], а закончить посев надо было не позднее 15 июня, дня святого Фита («Кто сеет после Фита, тот прост бывает – хлеб не вызревает» – гласит поговорка
[298]
[Калинский И. П. Церковно-народный месяцеслов на Руси. С. 134.]
). Погребение зерна и его воскресение не только были напрямую связаны с этими религиозными действами, но и являлись их глубинной экономической основой. Когда зерно хоронили, его оплакивали, а затем провоцировали всплески радости, чтобы поспособствовать его «воскресению». Мы вновь встретимся с этими обрядовыми действиями в том, что этнологи называют «плачевой культурой и смеховой культурой». Они, в частности, проявлялись в семейных обрядовых песнях.
Все эти разбросанные по обрядам идеи формируют единый символический комплекс: смерть и воскресение природы, культ мертвых, помогающий новому урожаю, погребение и воскрешение зерна, роль первого плана, отведенная женщинам, поскольку женщина сама по себе является местом погребения и воскресения. Она сама есть жизнь и плодородие.
Отголоски обрядов и образ роженицы
«Бабьи каши»
Этот обряд был приурочен к 26 декабря, празднику Богоматери. Также это был праздник рожениц и повивальных бабок. У нас есть различные свидетельства. «На другой день Рождества Христова празднуют так называемые бабьи каши: многие крестьяне, имеющие детей, с женами вечером ходят к повивальной бабке и приносят ей водку, харч, блюда пирогов или блинов и всякой всячины, и здесь они едят и пьянствуют часто до бела света
[299]
[Чичеров В. И. Зимний период русского земледельческого календаря XVI–XIX веков. С. 60.]