Страница 3 из 222
• Юридический фактор зачастую защищал женщин, но, в свою очередь, зависел от социального и этнического. Если крупные города подчинялись писаным законам, то в провинции (в деревнях) действовал правовой обычай. Нужно понимать, идентичны ли друг другу письменный закон и правовой обычай или расходятся.
• Индивидуальный фактор: внутри семейства, как правило, есть угнетатели и угнетенные. Женщины/матери вполне могли, как мы увидим, принадлежать к первой категории.
Безусловно, упомянутые нами факторы взаимодействуют, усиливают взаимное влияние, а также противоборствуют друг другу. Случается также, что исследователи пренебрегают остальными факторами, сосредотачивая свое внимание на одном. Аналогичным образом письменные и устные источники, писаный закон и правовой обычай могут вторить друг другу или противоречить.
Как два основных класса, составляющих основу российского общества, вписаны в историю России?
Из века в век верное себе крестьянство подчиняется аграрным обычаям, семейным традициям, правовому обычаю и так далее. Если часть этого общества оказывается эксплуатируемой дворянством или государством, обедневшей, иногда перемещенной, то подавляющее большинство остается до XX века во власти традиций. Леви-Стросс называет такое общество холодным, почти не тронутым историей.
Что касается знати, она теснее связана с общим историческим процессом. Хоть и с отставанием, но на нее оказывал влияние Запад, она стремительно эволюционировала в городах и чуть медленнее в деревнях. Знать эксплуатировала крепостных, путешествовала, бунтовала, эмигрировала, растворялась в других сословиях. Это горячее общество, охваченное историческими процессами. Однако до конца XIX века русской знати удавалось сохранять свои традиции.
В конце XIX века крестьяне массово переезжают в города и становятся рабочими. Появляются новые сословия. Если в деревенской глубинке традиции остаются неизменными, то дворянство, наоборот, переживает глубокие потрясения. Этим фактом объясняется наш выбор: сначала мы рассмотрим жизнь «крестьянок», а затем – «привилегированных сословий». Ввиду численного превосходства крестьянства в XIX веке будет справедливо начать с него.
В каждой части мы попытаемся охарактеризовать ситуацию с женским вопросом, выявить влияние на него основных факторов и составить несколько типичных женских портретов.
Но прежде чем перейти непосредственно к анализу, подробнее рассмотрим некоторые понятия: с одной стороны, нас интересует смысл термина «русский», с другой – «патриархат». Эти понятия будут часто использоваться на протяжении всего исследования.
Термин «русский» часто использовался в истории, чтобы обозначать самые разные нерусские этносы, которые вобрало в себя центральное русское государство. Уже в XV веке Ивана III называли «Собирателем земель русских». Хотя эти многочисленные «русские земли» не были русскими, то есть на них не проживали русские. Напомним, что после покорения Новгорода произошло присоединение Севера России, населенного финно-угорскими племенами; присоединение Казани и земель, населенных татарами; Иван IV начал завоевание Сибири; присоединение Крыма и взятие под протекторат Грузии при Екатерине II; завоевание Центральной Азии в конце XIX века.
Разумеется, мы ограничимся чисто русской территорией. Но даже в рамках ее границ разнообразие удивительное. Приведем два примера, относящихся к XIX веку: изучая Самарский уезд, Евгения Всеволожская
[6]
[Всеволожская Е. Очерк крестьянского быта Самарского уезда // Этнографический журнал, I, XXIV, 1895.]
отмечает, что он был населен украинцами, поляками, литовцами, немцами, татарами, мордвой, чувашами с их разнообразными верованиями; говоря о Саратовской губернии, Александр Минх
[7]
[Минх А. Н. Народные обычаи, обряды, суеверия и предрассудки крестьян Саратовской губернии // Записки Русского географического общества по отделению этнографии, XIX, 1890.]
выявляет присутствие домохозяйств русских, украинцев, немцев, финно-угров.
В целом, взаимное влияние так называемых русских и других этносов очень важно для нас. На практике, однако, невозможно проанализировать отношения между мужчинами и женщинами в каждом существующем этносе, тем более подобное исследование далеко не исчерпывающее. Проще говоря, мы не исключаем возможности использовать в нашем исследовании те или иные данные о коренных этнических группах, если представится удобный случай.
Более сложной является проблема патриархата. Прежде всего, что подразумевается под этим термином? Использование слов «патриархат»/«патриархальный» ставит, в действительности, серьезную проблему, обусловленную тем, что они используются в двух или трех разных смыслах, а носители языка не всегда осознают эти отличия. Это приводит в большинстве случаев к неразберихе, связанной со значением этих слов, а значит, и с конкретным вопросом, который нас интересует: существует ли в России патриархат в том смысле, в котором это слово используется во французском языке? Приведу примеры. Пьер Паскаль, издавший в 1950 году театральную пьесу Островского «Гроза», пишет в предисловии: «Действие происходит в доме патриархального семейства Кабановых». Вся пьеса построена на отношениях между вдовой свекровью и ее невесткой, причем именно свекровь управляет всем в доме и своим авторитарным, даже тираническим характером подталкивает невестку к самоубийству. Кабанова, которую Паскаль по ошибке называет «старой дурой», – это типичная фигура матриарха, которой все должны уступать (не только невестка, но и сын). В России образ Кабановой вошел в историю. Мы имеем дело с матриархом в патриархальной семье: вот такая дилемма, и все же, о каком патриархате идет речь?
Не только русскоязычные авторы
[8]
[Далее следует множество примеров.]
, но и англо-американские приходят в замешательство. Так, Ричард Стайтс
[9]
[Ричард Томас Стайтс (1931–2010) – историк русской культуры и профессор исторических наук Джорджтаунского университета. Свою докторскую диссертацию посвятил женскому вопросу в контексте русской истории («Русские женщины во время правления Александра II»).]
, говоря об эмансипации русских женщин в XIX веке
[10]
[Stites R. The Women’s Liberation Movement in Russia. Princeton, New Jersey: Princeton University Press, 1978.]