Страница 20 из 222
Елена Всеволожская писала, что деньги хранились у хозяина, тот закапывал их, когда чувствовал, что его конец близок, а наследники искали их, вскапывая поля после его смерти
[164]
[Всеволожская Е. Очерк крестьянского быта Самарского уезда. С. 30; басня Лафонтена «Земледелец и сыновья» не лишена этнографического обоснования.]
.
Сукно же, напротив, можно было продать. Только женщины могли это сделать, потому что у них было право на личную собственность (со́бенну). Мужская собственность (земля и урожай), как мы уже говорили, была коллективной и не могла быть отчуждена (по крайней мере, пока она не разделена). Производство одежды – не просто женское ремесло (одевать семью – женское дело
[165]
[Всеволожская Е. Очерк крестьянского быта Самарского уезда. С. 3.]
), ведь в результате изготавливались продукты длительного пользования (они не портились, их можно было передать от матери к дочери, а потом и внучке). Весь производственный цикл, от посева льна до окраски тканей, был в ведении женщин. Таким образом, женщины могли создавать значительные запасы, поскольку в Белоруссии, например, налоги платились с доходов от тканей
[166]
[Добровольский В. Н. Смоленский этнографический сборник. С. 346.]
. По мнению Семена Пономарёва
[167]
[Пономарёв С. Семейная община на Урале. С. 35.]
, женщины даже имели преимущество перед мужчинами. Они могли получать прибыль от работы со льном, в то время как мужчина лично сам ничем не владел. Доход женщины был не подотчетен.
В некоторых северо-западных регионах, наиболее благоприятных для выращивания текстильных волокон, лен иногда занимал до 10 % пахотных земель
[168]
[Gasparini E. Il Matriarcato slavo, I. Op. cit. P. 196.]
. Женщины старались уделять как можно больше времени ткачеству – исключительно женскому ремеслу. Они пытались арендовать за свой счет новые земли для посева льна, вся эта деятельность вызывала у мужчин лишь упреки
[169]
[Неудивительно, что судьба была благосклоннее к женщинам в регионах благоприятных для разведения льна.]
.
Мужчины пытались препятствовать: они прятали семена, чтобы контролировать посев, отказывались давать женщинам землю для выращивания текстильных растений и требовали половину прибыли
[170]
[Gasparini E. Il Matriarcato slavo, I. Op. cit. P. 19; Шустиков А., Право семейной и личной собственности среди крестьян Кадниковского уезда, 1, XVIII, 1909. С. 47.]
. В регионах, где выращивание льна было высокопродуктивным, советы больших семей пытались сделать его коллективной собственностью, что вызывало протесты женщин, которые требовали передать его малой семье (по экономическим причинам, а не из-за семейных ссор). Отметим, что и во Франции, и, вероятно, в других странах Европы мужчины пытались подорвать эту женскую монополию на изготовление одежды, одеял и т. д., запрещая женщинам ткать. В России ткачество по-прежнему было женской прерогативой, но мужчины отбирали у женщин семена льна (семя воспринималось ими как мужской символ). Таким образом, пишет Федор Зобнин
[171]
[Зобнин Ф. Из года в год. С. 49.]
, посев льна был мужской привилегией и породил любопытный обычай: мужчины и/или мальчики клали в корзину с семенами яйца и бросали их в поле вместе с семенами. При этом они приговаривали: «Расти, расти, лен, выше леса!»
С самого раннего возраста девочки учились прясть и вышивать. В возрасте двенадцати лет они начинали ткать и готовить приданое, а сотканные полотна дарили гостям на свадьбе. Пока приданое не было готово, девушка не выходила замуж, даже если ей делали предложение. Это считалось обязательным условием для вступления в брак (вспомним Пенелопу, которая, не желая снова выходить замуж, распускала ночью то, что было соткано днем).
Девушки и женщины создавали кооперативы, чтобы помогать друг другу во всех работах, и в особенности для обработки льна, что предполагало совместное проведение долгих вечеров. Это было проявлением (и необходимостью) взаимопомощи и женской солидарности, которая позволяла участницам вырваться из одиночества и из-под контроля мужчин (это было справедливо и для самих мужчин). Вечерние посиделки за пряжей, вышивкой и пением были своеобразной школой для девочек. Отметим, что мальчики на подобных сборищах бывали в качестве гостей
[172]
[Чичеров В. И. Зимний период русского земледельческого календаря. XVI–XIX веков. М., 1957. С. 52.]
.
Молодая жена раздавала «дары» – подарки из ткани – членам семьи мужа и свадебным гостям, а также сама получала подарки. Когда видишь, сколько полотенец, подушек, поясов, постельного белья, занавесок, не говоря уже о вышитых рубашках, носовых платках и шароварах, обменивалось на крестьянской свадьбе, создается впечатление, что брак заключался под знаком женского льняного ремесла
[173]
[Маслова Г. С. Народная одежда в восточнославянских традиционных обычаях и обрядах. XIX – начала XX в. М., 1984.]
.
Суконные или матерчатые отрезы также использовались для оплаты товаров странствующих купцов, услуг слуг и наемных работников. Так, собиратель песен Рыбников
[174]
[Рыбников П. Н. Песни, собранные П. Н. Рыбниковым. Петрозаводск, 1989, (1-е издание 1861). С. 60.]
сообщает, что, когда он преподнес подарок сказителю Рябинину в благодарность за его песни, Рябинин счел необходимым отблагодарить его в ответ отрезом.
Эти обязательные текстильные подарки очень похожи на выплаты. Этот вывод подтверждает и тот факт, что для оплаты женщины готовили обрезы одинакового размера. Существовали налоги на ткани
[175]
[Gasparini E. Il Matriarcato slavo, I. Op. cit. P. 195; Добровольский В. Н., Смоленский этнографический сборник. С. 346.]
. Даль даже дает название этому налогу или, скорее, барщине: «поротное».
[176]
[Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. М., 1955. (1-е изд. 1880).]
Крестьянки должны были шить, ткать и т. д. для землевладельца или барской дворни. Позже эта обязанность была заменена налогом, а затем отменена. Что касается случаев кражи ткани, еще в прошлом веке она наказывалась позором нищеты. И наконец, русский глагол «платить» произошел от корня «плат», является однокоренным со словами «платок», «полотно» – все эти слова обозначают ткань.
Некоторые свадебные обычаи