Страница 8 из 71
На борту русского фрегата Кирьянов видел только дым, но ему хватило и этого. Сомнений почти не осталось. Огромный исполинский город, некогда бывший символом православной империи, а ныне олицетворявший могущество Османской державы, начинал просыпаться. На востоке поднималось солнце, золотило верхушки минаретов, зажигало купола и отражалось от спокойной воды Босфора; одновременно в городе всё ярче разгорались пожары. И всё же Константинополь погружался во тьму — не настоящую, а ту, что возникает, когда прежнее будущее уже уничтожено, а новое ещё не наступило.
Сегодня никто не мог сказать, кому будет принадлежать этот город к вечеру. Он просыпался турецким, а заснуть мог уже русским.
Кирьянов медленно выдохнул. Сколько же работы предстоит…
— Подготовить ракеты, — приказал он.
Несколько человек замерли.
— Все?
— Пока нет. Пусковые установки держать разобранными. Расчётам быть готовыми поставить их немедленно по моему приказу.
— Есть!
Кирьянов снова посмотрел на север, туда, откуда должна была прийти русская эскадра. Он уже представлял дальнейшее: сначала покажутся передовые вымпелы, потом основные силы. Турки, если окончательно не потеряли голову, откроют огонь с укреплений, замыкавших подходы к городу, русские корабли ответят, и тогда наступит его очередь.
Ракеты уже сказали своё слово в бухте Варны. Странное оружие, капризное, не особенно точное. В полевом сражении его польза пока оставалась спорной: хороший артиллерист с привычной пушкой зачастую делал больше и надёжнее. Но против большого города, против плотной застройки, деревянных крыш, складов, портовых сооружений, толп людей, лошадей и частей, пытающихся построиться среди узких улиц, ракета превращалась в нечто совсем иное. Не столько в оружие разрушения, сколько в оружие ужаса.
Кирьянов посмотрел на Константинополь. Над городом поднимались уже несколько чёрных столбов, на фортах били барабаны, по берегу бежали люди, а где-то далеко снова прогремел взрыв. Тишина закончилась.
Десантная операция, направленная в самое сердце Османской империи, начиналась.
Если кому-нибудь доводилось видеть, как рушится большая плотина, годами державшая за собой тяжесть полноводной реки, то лучшего сравнения для происходившего в узком горле Босфора он, пожалуй, не нашел бы.
Сначала появляется одна трещина, потом вторая, через них начинают бить тонкие струи, еще мгновение — и вода уже не просачивается, а ломает преграду всей накопленной массой, с ревом увлекая за собой камни, бревна, землю и все, что прежде казалось неподвижным и вечным.
Так и здесь: едва замолчали захваченные береговые батареи, едва над Румелихисаром поднялся русский флаг, как один русский линкор встал напротив и закинул просто огромное число ракет и обстрелял артиллерией крепость-близнец на азиатском берегу, Анадолухисар… Тот час в пролив хлынули галеры первой десантной волны.
Они шли тесно, почти борт к борту, словно люди, составлявшие план операции, боялись оставить между ними хотя бы лишнюю сотню саженей. Впереди рвались десять самых быстроходных, за ними темнели следующие, а еще дальше из утренней дымки появлялись новые корпуса. То, что всего несколько часов назад казалось дерзкой штабной фантазией, теперь происходило на самом деле: русские войска шли брать плацдарм в Константинополе.
Командовал десантным корпусом генерал-лейтенант Василий Иванович Суворов, назначенный на эту должность личным решением императора вопреки возражениям едва ли не всего высшего военного руководства.
Министр военных дел был против, начальник штаба был против, даже фельдмаршал Матюшкин позволил себе осторожно заметить государю, что Суворов пока куда убедительнее выглядит над картой, чем под неприятельскими ядрами.
И основания для сомнений имелись: Василий Иванович был слишком молод для своего чина, слишком быстро поднялся наверх и слишком мало успел повоевать по-настоящему. Но это уже стало в русской армии если не нормой, но терпимым. Были и другие причины, личного характера.
Бешеное ускорение всей русской военной машины выбросило наверх целое поколение людей, которым при прежних порядках потребовались бы десятилетия, чтобы получить возможность командовать хотя бы полком. Но Суворов был слишком осторожным. Даже назначение Чеботаря было принято куда как аргументированно.
Почему государь выбрал именно Суворова, никто толком не понимал. Возможно, император просто слишком хорошо знал эту фамилию и не мог совершенно беспристрастно относиться к отцу человека, которому в иной реальности предстояло стать одним из величайших русских полководцев.
А может быть, дело было вовсе не в фамилии: Василий Иванович действительно показывал выдающиеся результаты в новом учебном центре, прекрасно разбирался в снабжении, фортификации и штабной работе, а на военных играх несколько раз ставил в крайне неприятное положение куда более опытных генералов.
Однажды он даже сумел переиграть самого императора, причем сделал это не красивым маневром ради маневра, а скучной, почти купеческой расчетливостью: перерезал условные пути подвоза, заставил противника растянуть силы и дождался момента, когда тот сам полез исправлять положение. Государь тогда проиграл, несколько минут молча смотрел на карту, а потом неожиданно рассмеялся.
Многие присутствовавшие решили, что карьера Суворова на этом закончилась. Все же император не любил проигрывать. Но получилось наоборот — и теперь именно его люди рвались к Константинополю.
Удары воды о носы галер сливались в один непрерывный гул. Скрипели уключины, стонали корпуса, натягивались канаты; казалось, даже мачты гребных судов жалуются на скорость, с которой их гонят вперед.
Но тяжелее всего приходилось людям. На каждой галере десятки гребцов работали так, словно впереди их ждала не столица Османской империи, а последняя черта собственной жизни. И не успей они вовремя, и жизнь оборвется.
Голые по пояс, несмотря на холодный утренний ветер, они налегали на весла всем телом. Хотя почему несмотря? Ветер, напротив, несколько спасал, хотя все равно пот стекал по спинам, ладони давно горели, у некоторых кожа на пальцах лопнула, и рукояти весел становились скользкими от крови. А ведь они тренировались.