Мировая война

Глава 3

Константинополь

9 апреля 1727 года

Слухи ходили давно, особенно о комиссарах, и само это слово за последние годы успело приобрести в армии совершенно особый оттенок. О них рассказывали такое, что половину историй Кирьянов считал матросскими байками: будто они могут достать человека в любой европейской столице, узнают происходящее при дворах раньше послов, способны поднять бунт, купить чиновника, подменить письмо, устроить пожар на складе, а потом сделать так, чтобы через неделю все решили, будто склад загорелся по неосторожности пьяного сторожа.

Чепуха, конечно. По большей части. Наверное. Однако Кирьянов точно знал другое: русская агентура в Константинополе существовала. Большая, разветвлённая и готовившаяся именно к такому дню. В городе были люди, которым поручили в нужный момент взрывать всё, что можно взорвать, поджигать всё, что можно поджечь, нарушать связь, отвлекать гарнизон и сеять панику. А если получится — уничтожать турецкие части прямо в казармах. Судя по новым взрывам, кому-то получилось. И очень неплохо.

Василий Петрович Кирьянов не случайно оказался на этом фрегате. Ещё во время переобучения при Адмиралтействе преподаватели отметили его способность видеть за отдельным событием общую картину. Он не принадлежал к тем капитанам, что умели только превосходно вести корабль, держать строй и выполнять приказ. Кирьянов задавал вопросы, иногда неудобные, старался понять, зачем ему приказали сделать именно так, что будет делать противник и что изменится, если первоначальный замысел рухнет в первые же минуты боя. Стратегическое мышление, гибкость ума, способность быстро принимать не просто решение, а по возможности правильное решение при недостатке сведений — всё это было замечено.

Сам Кирьянов не знал, что после переобучения его имя попало в особый список — резерв высших чинов. Ещё одно новшество новой России. Туда заносили офицеров, чиновников и командиров, которые со временем могли оказаться способны на большее, чем требовала их нынешняя должность. За такими людьми наблюдали, им давали трудные назначения, направляли на дополнительное обучение, сводили с опытными начальниками, проверяли в кризисах. Ошибки разбирали, успехи тоже — причём порой куда придирчивее ошибок. Адмиралу Змаевичу отдельно поручили присмотреться к нескольким капитанам и помощникам капитанов из этого резерва, а после кампании дать на каждого подробную характеристику.

Государство пыталось превратить появление великих полководцев и флотоводцев из счастливой случайности в закономерность. Не ждать, пока талант сам пробьётся через двадцать лет службы, зависть начальства, недостаток денег и случайную пулю, а искать, учить, проверять и выдвигать. Кирьянов обо всём этом не знал и потому сейчас просто делал свою работу.

Фрегат продолжал идти по Босфору, причём неспешно. Всем своим видом он показывал, что является обычным турецким кораблём, следующим через пролив в сторону Эгейского моря: никакой суеты, никакой резкой смены курса, никаких действий, способных вызвать подозрение с берега. При нормальном положении дел командование Константинополя уже давно должно было заинтересоваться незнакомым вымпелом — запросить название, потребовать опознания, приказать подойти к причалу или отправить на борт военных либо хотя бы портовых чиновников для проверки документов. Не происходило ничего. Ни сигнала, ни лодки, ни окрика, ни предупредительного выстрела. И разум Кирьянова, привыкший собирать из обрывков сведений единую картину, снова и снова возвращался к одному вопросу: почему?

Ответ находился совсем недалеко, но капитан русского фрегата знать его не мог.

Ночью стража схватила армянина, при котором обнаружили целую пачку листовок. Написанные на нескольких языках, они призывали христиан восстать против турецкого ига, вспомнить о вековых унижениях, о разорённых семьях, казнённых родственниках, о церквях, налогах и поборах. Особенно много говорилось о последних месяцах, когда пустеющую османскую казну всё чаще пытались наполнить за счёт тех, кто хуже всего мог себя защитить, — немусульман. Армянина утащили на допрос, однако Великий визирь прекрасно понимал: если поймали одного, значит, листовки уже разошлись сотнями, а возможно, тысячами.

Так что Константинополь вовсе не спал. Он лежал в темноте с открытыми глазами и ждал, сам не зная чего. Русские агенты делали свою работу. В греческих, армянских и других преимущественно христианских кварталах из тайников доставали оружие: старые пистолеты, ружья, порох, ножи, топоры. Кто-то точил клинок, которым ещё вчера разделывал мясо, кто-то впервые в жизни держал настоящее ружьё, кто-то крестился и шептал, что всё это безумие и нужно выбросить оружие в море, пока не поздно.

Людей вооружали не обязательно для восстания. Во всяком случае, именно так говорили те, кто приносил оружие. Защищайте дома. Защищайте семьи. Если начнётся беспорядок — не позволяйте янычарам войти в ваш квартал. Разумные слова, почти мирные. Вот только толпа не знает слова «почти». Стоит пролиться первой крови, и человек, вчера ещё вполне лояльный султану, торговавший с турками и никогда не помышлявший о бунте, может сам не заметить, как подхватит с земли камень. Увидит бегущего чиновника, вспомнит старую обиду и бросит. А вслед за первым камнем полетит второй, затем третий, потом кто-нибудь выстрелит. Так рождается толпа.

И именно поэтому над Константинополем стояла такая странная тишина. Не сонная, не мирная — тишина человека, который услышал ночью шаги за дверью и теперь лежит, боясь пошевелиться. Напряжённые жители великого города ещё не знали, что именно должно случиться, но готовились к худшему. Молчали даже дома, старались не привлекать внимания. Пусть беда пройдёт мимо. Пусть лихо выберет другую улицу, другую дверь, другой дом.

А потом взорвались янычарские казармы. Сначала одна, затем ещё несколько зарядов разнесли часть соседнего здания. Огонь мгновенно нашёл сухое дерево, пламя поползло по перекрытиям, вырвалось из окон и перекинулось на крышу. Полуголые люди выскакивали наружу, кто-то пытался вытаскивать оружие, кто-то — товарищей. Офицеры кричали приказы, но в предрассветной суматохе никто толком не понимал, напал ли на город враг, началось ли восстание или взорвался собственный порох. А потом кто-то выстрелил.

Константинополь услышал этот выстрел и сделал шаг в неизвестность.