Мировая война

Глава 20

Москва.

9 мая 1727 года.

Новый Императорский Московский дворец казался чуждым зданием в старом купеческом городе. Пока ещё казался. Москва пусть и не такими масштабными проектами и не с такой скоростью, как Петербург или Севастополь, но всё же преображалась прямо на глазах.

Канцлер Российской империи Иван Иванович Неплюев поймал себя на мысли, что ещё недавно воспринимал Первопрестольную совсем иначе. Все эти усадьбы, кривые улицы, дворы за высокими заборами, бесконечные церкви, теснота Китай-города — всё напоминало о прежней России, той, которая уже никогда не вернётся.

Но теперь сквозь старую Москву буквально прорастала новая, и происходило это не только в людях, одежде или экипажах на улицах. Менялся сам камень. Менялась основа, мысли, сердце и душа страны.

Становилась ли она хуже? Спорный вопрос, на который обязательно найдутся те, кто скажет, что есть нечто потерянное, что изменилось раз и навсегда и смахнет слезу по этому «нечто».

Но ребенок, который в детстве был одним, обязательно меняется по мере взросления. И вот уже не мальчик, а мужчина. Он помнит, как оно было, он может идеализировать детство, но не вернется туда никогда, даже если бы и появилась возможность. Он другой, его изменила и внешняя среда, и родители упустили то воспитание, которое считали единственно верным.

Нужно ли отпускать такого ребенка? Если он успешен, живет в радости и открытыми глазами смотрит в будущее, то конечно же никто и ничто не остановит его на пути.

Так и Россия. Она сохранила память, и даже больше, многое в характере, от своих родителей, от Московской Руси. Но она взрослее, успешнее, образование и рвется вперед, чтобы наверняка жить лучше, богаче и славнее, чем старые родители.

И многое сохраняли. Особенно Неплюеву нравилось, что новые московские здания отличались от петербургских. Иностранные архитекторы, в огромном количестве работавшие теперь в русских городах, совершенствовали своё искусство и одновременно сами понемногу становились другими.

Их заставляли присматриваться к русским традициям, спорить с заказчиками, учитывать климат, снег, привычки и вкусы людей. В итоге рождалось нечто странное, порой даже чрезмерное, но уже узнаваемо своё.

Классицизм соседствовал с русскими кровлями, каменные фасады венчались куполообразными завершениями, античные колонны уживались с металлическими крестами и башнями, в которых без труда угадывалось родство с кремлёвскими. Иногда всё это напоминало химеру, словно кто-то решил скрестить ежа с собакой, но Неплюев понимал: собственный стиль именно так и появляется — через ошибки, споры и попытки перестать бездумно копировать чужое.

В Московском императорском дворце, где канцлер пребывал сейчас, эту грань, кажется, уже нащупали. По первоначальному замыслу дворец должен был образовать огромный прямоугольник, но пока возвели только корпус, обращённый к Москве-реке, неподалёку от Преображенского приказа. Это был Кремль, узнаваемые контуры, правда оборонительных функций дворец не имел.

Издали он чем-то напоминал увеличенную в несколько раз кремлёвскую стену, только прорезанную высокими окнами. По углам поднимались башни, отдалённо похожие на Спасскую, но более лёгкие и изящные. Всё было сделано настолько тонко, что Неплюев признавался самому себе: будь побольше подобных зданий в Петербурге, возможно, и город на Неве нравился бы ему сильнее, а частые перемены погоды, дожди и периодически возникающий запах болота раздражали бы меньше.

Он прибыл в Москву уже как неделю назад, смог ознакомится и с реализацией плана строительства, поругать, уволить, взять на работу других… Действовать в своей манере, быстро и решительно, без сантиментов. Не выполнено? При этом есть тот, кто может исполнить? Замена, не взирая ни на что.

Некоторые уже говорили, что государь, смягчаясь с возрастом, поставил канцлером настоящего голодного Цербера, пасть которого разгрызет любого. И если была бы возможность этого голодного накормить, использовать привычные методы… Неплюев не брал взяток, а еще и старался, если только не в ущерб делам, таких вот «кормильцев» наказать.

Канцлер Российской империи Иван Иванович Неплюев и министр экономики Пётр Иванович Скорняков уверенно, по-петровски широко шагая, направлялись в большой зал для совещаний. Сейчас здесь должно было состояться собрание, но всего три дня назад итальянская оперная труппа давала вполне приличный спектакль.

Неплюев уже видел, как умеют работать в Петербургском Большом театре, и мог оценить профессионализм артистов. Государь вообще неожиданно много вкладывал в театры: стал фактически шефом петербургского, вложил собственные деньги в московский. Большие, между прочим, деньги. Впрочем, император платил огромные деньги не только артистам и архитекторам.

Своему канцлеру Пётр положил такое жалованье, что Иван Иванович считал унизительным даже думать о возможности где-то своровать. Зачем? Определённая доля от прибыли государства по указу императора шла на содержание высших чиновников, и только официальное жалованье канцлера при десятимиллионной расчётной прибыли казны — цифре, которую сам Неплюев считал намеренно заниженной, — составляло триста тысяч рублей ежегодно.

Деньги выплачивались помесячно, к ним добавлялась императорская премия дважды в год, но с ней всё было сложнее. Пётр Алексеевич прямо объяснил: премия положена только тогда, когда сам император видит, насколько рьяно работает канцлер и насколько эффективно действуют подчинённые ему министерства. Получалось забавно и страшновато: государь платил столько, что воровать становилось глупо, а за безделье можно было лишиться суммы, которой иной дворянин не видел за всю жизнь.

Иван Иванович рьяно выполнял свою работу. Он видел в службе смысл жизни. Не понимая до сих пор, почему государь выбрал его канцлером, Неплюев и себе, и государю, и всему обществу показывал, как можно работать. И уже замечали это, понимали

И всё же сейчас Неплюев с удовольствием обменял бы московское совещание на Царьград. Там проходили события действительно великие — венчание русского императора и его супруги на ромейский венец. Отголоски события только-только достигли Москвы и явно еще не успели порадовать Петербург. Фельдъегерская служба показывает чудеса скорости доставки информации.

Марью Дмитриевну Кантемир Иван Иванович не просто уважал, или почитал, как свою императрицу. В этом уважении присутствовало что-то личное, хотя самому себе он не всегда хотел в том признаваться.