Мировая война

Неплюев за всю жизнь почти не встречал настолько сильных личностей в юбках. А еще и женщину, которая умно и самоотверженно умеет работать, управлять мужчинами. Ну и персону от искусства.

Сам он искусство любил не особенно, хотя в последнее время старательно изображал интерес, пытаясь избавиться от навешенного на него клише прямолинейного солдафона и бесчувственного чурбана. Но даже он не мог не признать, сколько императрица сделала для русского искусства, прежде всего живописи, сколько сил отдала просвещению, школам и университетам.

К тому же Марья Дмитриевна была поразительно красивой женщиной и разительно отличалась от тех жён, которые были у Петра до неё. Неплюев даже представить себе не мог ситуацию, в которой она решила бы потешить похоть и посмотреть на другого мужчину, что себе позволяла Екатерина.

Возможно, именно эту преданность и верность он ценил в ней больше всего. Впрочем, сейчас следовало думать не об императрице и Царьграде. Двое мужчин — министр и канцлер — уже подходили к большому залу, откуда слышались громкие мужские голоса.

— Нелёгкий нам предстоит разговор, Пётр Иванович, — произнёс Неплюев у самой двери и остановился, прислушиваясь к гулу за створками. Даже толстое дерево не могло полностью заглушить десятки голосов. — Слышите? Мы ещё не вошли, а они уже торгуются.

— А разве вы когда-нибудь имели легкость в делах? Не с нашим великим правителем, не в эти великие времена.

— Красиво сказано… и да, ваша высокопревосходительство, целиком согласен, — Скорняков поправил манжет и усмехнулся одними губами. — Старые порядки так из этих людей и прут. Не получается пока, чтобы Россия и в торговле взяла лучшее из того, чем европейцы богатеют. Каждый понимает выгоду, когда она уже лежит перед ним на столе. А вот вложить деньги сегодня, чтобы через пять лет получить втрое больше, — тут у многих начинается болезнь живота.

— И хочется, но боязно. Но мы на что? Должны разъяснить все. А не захотят и после, так заставим. Но торговать Россия будет без посредников. И все условия уже есть. А мы им тут… на блюдце с голубой коемкой… — Неплюев явно уже настраивал себя на решительный тон разговора.

Канцлер посмотрел на своего подчинённого и тоже усмехнулся. Совсем молодой ещё человек, а умный и настолько естественно воспринимающий новые реалии, будто никогда иной России и не видел. Канцлер провёл со Скорняковым столько бесед, что временами сам чувствовал себя его учеником.

Ему требовалось понять экономику не как набор пошлин, податей и казённых расходов, а именно так, как её понимал государь: деньги должны двигаться, вложенный рубль должен порождать другой рубль, дорога должна окупать себя торговлей, завод — производством, порт — грузами, а не просто существовать потому, что на его строительство уже потрачена казна.

Неплюев прочитал все брошюры — и тайные, предназначенные для высших чиновников, и те, что уже выходили в петербургских типографиях и неожиданно пользовались огромным спросом на Западе. Понял далеко не всё, но главное уловил. Торговать и мыслить так, как прежде, Россия больше не могла.

Иначе государство, победившее врагов на суше и море, начнёт тормозить собственное развитие. А такое отставание рано или поздно обернётся не только бедностью, но и недовольством, заговорами и бунтами. Двигаться следовало вперёд именно сейчас, пока для этого существовали деньги, территории, победившая армия и железная воля государя.

— Нет у нас соответствия, Иван Иванович, — говорил Скорняков на одном из их прежних долгих разговоров. — Нет соответствия между той внешней политикой, которую проводит государь, величием России, которое нынче уже никто оспаривать не решается, и нашей торговлей. В одном впереди, в другом так отстаём, что стыд берет. В промышленности многое держится только на указах государя и его железной воле. А надо, чтобы оно само начало расти. Чтобы купец и промышленник видел выгоду без окрика сверху. Чтобы русский торговый человек не выглядел для голландца отголоском прошлого, а чтобы голландец смотрел на него и думал: как этот русский умудрился заработать там, куда я ещё не добрался?

— А прямо сейчас, по всей видимости, государь и государыня венчаются на ромейский венец василевсов. Проливы наши… не захотят, разговор будет с греками, жидами, да с кем угодно, кто под русским флагом по морю ходить станет и торговать, — сказал Неплюев.

— Да… узнать бы, как там, в Константинополе, — мечтательно произнес Скорняков.

— В Царьграде! — Поправил министра канцлер. — Но будет… нужно идти.

Неплюев кивнул самому себе и решительно открыл дверь прежде, чем это успели сделать караульные преображенцы.

Гул ударил в лицо. Серьезный разговор начинался.

Царьград.

9 мая 1727 года.

Церемония началась с молитв. Долго. Торжественно. Я понимал далеко не всё, потому что часть возгласов шла по-гречески, часть по-церковнославянски.

Именно так я и приказал сделать. Ромейская империя не должна была начинаться с объявления одного народа хозяином над остальными. Пусть привыкают слышать рядом разные языки. Хозяев нет, все в одной державе. Мы не завоевали эти земли, мы пришли сюда, как словно бы отвоевали православное государство у османов.

Почему словно бы? Разве же Москва не Третий Рим? Мы пришли домой. И тут все родные. Кто это не понимает, тот умрет, или отправится прочь. Правда я до сих пор не понимаю, куда можно бежать туркам, у которых в Константинополе все.

Потом меня подвели к приготовленному месту. Тут же, посреди храма, прямо под высоким куполом.

Корона лежала отдельно. Её сделали специально. Не пытались выдать какую-нибудь найденную древность за настоящую корону Константина или Юстиниана. Я эту дурь пресёк сразу. Новая империя — новая корона. Золото, драгоценные камни, крест.

Формой она напоминала поздние ромейские венцы, но без попытки создать подделку под древность. На внутренней стороне по моему приказу выбили дату. Чтобы через пятьсот лет какой-нибудь учёный не доказывал, что её носил ещё Василий Македонянин. Не рассчитали только, что она весить будет так много.

Перед коронацией последовало помазание. Я стоял неподвижно, пока совершался чин, слушал молитвы и вдруг поймал себя на совершенно нелепой мысли: вот сейчас где-нибудь в Лондоне человек спокойно завтракает, не подозревая, что русский царь в бывшем османском Константинополе становится ромейским императором. Интересно, как быстро ему испортят аппетит?