Страница 58 из 71
— Вам предстоит сделать все, чтобы напомнить и солдатам и офицерам, что излишнее рвение и неисполнение в точности приказа, не больше, чем требуется — все это ведет к трагедии и поражению. Напомните про то, как французские рыцари были уверены в победах столетней войны и проигрывали бои.
После этого Матюшкин повернулся к офицеру связи, и тон его сразу изменился — исчезло раздражение, осталась только деловитая собранность.
— Всей кавалерии готовиться к выходу, но не бросаться вперёд сразу: казаки должны были начать обход справа, башкиры и калмыки — расходиться широкой дугой по обоим флангам и заранее занимать направления вероятного бегства противника. Штуцерные команды придать кавалерии отдельными передвижными группами, каждой дать лошадей, телеги с боеприпасами и по возможности усилить подвижными каронадами и картечницами, — насыпал приказы Матюшкин.
Тут же, словно растревоженный муравейник, заработал и штаб и связисты. Стали отдаваться приказы, они дублировались вестовыми, от которых даже прогрессивный Матюшкин просто боялся отказаться, до конца не доверяя новшествам.
Приказы сыпались, как из рога изобилия. Фельдмаршал делал только короткие паузы, когда чувствовал, что даже его налаженная связь и штабная работа, не успевает за полетом мысли военачальника.
— Построение по-батальонно, поддержка артиллерии полковой обязательно. Вывести вперед пушки. Оставить их, чтобы не дай Бог… но как только закончится артподготовка…
Пехоте предстояло наступать не прежними тонкими линиями, которые новая русская военная школа уже считала слишком неповоротливыми и уязвимыми, а батальонными колоннами, способными быстрее двигаться, менять направление и концентрировать удар.
На главном участке несколько колонн должны были идти уступами, создавая подобие косого порядка и последовательно наваливаясь на выбранную часть турецкой обороны.
Лишь непосредственно перед огневым боем головные подразделения могли развернуться настолько, насколько требовали местность и плотность огня, тогда как следующие батальоны продолжали двигаться колоннами и сохраняли возможность ударить в штык. Лесли же к этому времени следовало уже оказаться далеко за турецким лагерем и превратить возможное отступление османов в движение навстречу ещё одному русскому корпусу.
Только отдав последние распоряжения, Матюшкин позволил себе сесть. Почти сразу на небольшой круглый столик возле него поставили большую чашку крепко заваренного кофе.
Командующий посмотрел на чёрную жидкость, почувствовал уже привычную тошноту и прислушался к учащённому сердцебиению. За семь дней он проспал в общей сложности часов пятнадцать, может, меньше.
Ему казалось, что многовековая борьба Леса со Степью, России с Крымским ханством и Османской империей прямо здесь, сейчас — даже не в Царьграде, не в Тебризе, где Меншиков воюет и пока успешно — подходит к своему завершению.
Эта мысль настолько захватила его, что первые двое суток он почти не спал, лично проверяя полки, батареи, санитарное состояние лагерей, работу обозов, а затем ещё и возвращался в штаб, где его ожидали карты и донесения. Теперь организм начал требовать своё. Матюшкин отодвинул кофе, устало приказал разбудить его при любом серьёзном изменении обстановки и ушёл спать.
Через два дня началось то, чего этот мир прежде не видел. Сухие цифры, лежавшие на столах русского штаба, были всего лишь закорючками на бумаге…
Сердце Матюшкина билось уже не из-за повышенного давления, или тахикардии от крепкого кофе и недосыпа. Оно билось в предвкушении. Ни одни учения не использовали столько боеприпасов, как должно сейчас, такие средства поражения, что подготовлены туркам.
— Все на позициях? — спросил Матюшкин.
— Лесли обошел турок по большой дуге. С ним австрийцы Савойского, — докладывал штабист. — Сообщения пришли.
— Тогда мы уже не имеем права временить и оттягивать?
Молчание. На сомнения и секундную слабость фельдмаршала никто не ответил. Он внутренне содрогнулся, даже испугался. Нельзя сомневаться. Еще государю расскажут.
Наполнившись решимости…
— Начинаем. Я хочу видеть Рагнарек! — воскликнул Матюшкин, в последнее время много читавший и несколько увлекшийся историей викингов.
Девятьсот пятнадцать пусковых труб, более трех тысяч ракет малой дальности, полторы тысячи средних, двести тяжёлых, тридцать два нарезных орудия и по тридцать боеприпасов к каждой пушке. Это не считая полковую и дивизионную артиллерию.
Ракеты были разными. Небольшие били сравнительно близко и считались достаточно точными: разброс в сотню шагов для оружия, не знающего ни управляющих машин, ни спутников, ни самого понятия наведения, считался прекрасным результатом.
Средние доставали на пять-семь вёрст, но среди батарей стояли и чудовищные трубы для тяжёлых ракет, способных улетать на пятнадцать вёрст, а потому весь турецкий лагерь за Журжей попадал под удар.
Нарезных дальнобойных орудий пока было немного, именно поэтому Матюшкин приказал собрать их здесь почти со всей армии, и теперь они били вместе.
Но это все не сразу полетело. Сперва понадобилось двадцать минут, чтобы оттянуть воздушные шары, которые висели до этого так, что рисковали попасть под дружественный огонь.
И когда сотни ракет почти одновременно взмыли в небо, цифры превратились в зрелище, от которого даже русские солдаты забывали креститься.
Утро было чистым, голубое небо только начинало наливаться светом, здешнее, южное апрельское солнце ещё не успело по-настоящему прогреть землю. Над травой лежала тонкая влажная дымка, Дунай казался полосой расплавленного тусклого серебра, а Журжа вдалеке выглядела почти мирно.
Потом небо разрезали сотни дымных полос, и почти сразу пришёл звук — не гром, потому что гром приходит одним ударом и уходит, а нарастающий нечеловеческий гул, словно над землёй разом открыли тысячи огромных кузнечных мехов.
Русские ракеты уходили одна за другой, десятками, сотнями; расчёты едва успевали отбегать от пусковых труб, по всей линии батарей поднимались клубы белого, серого и чёрного дыма, а следом заговорила артиллерия.
Первый залп прошёл над головами русских войск таким тяжёлым воем, что лошади в кавалерийских полках шарахнулись, натянули поводья, несколько молодых солдат невольно пригнулись, а ветераны заругались, возвращая их в строй.