Мировая война

Глава 17

Журжа.

7 мая 1727 года.

Матюшкин прильнул к окулярам бинокля, он замер. В последнее время появилась такая особенность фельдмаршала, он чаще думал смотря в бинокль. И сейчас… нет, ничего не смущало.

В конце-концов столько готовились. И дело не во времени, а в интенсивности и обучения и перевооружения и совершенствование логистики.

Он смотрел и думал, а вокруг фельдмаршала продолжал жить наблюдательный пункт. В воздухе висели сразу три воздушных шара. На протяжении всего фронта было три деревянных, но строительный материал тут не важен, оптических телеграфа.

Так что от одного конца растянувшейся линии соприкосновения до другого информация доходит быстро, не моментально, но время исчисляется единичными минутами, порой и секундами.

Под башней сновали связисты, посыльные принимали пакеты, штабные офицеры склонялись над картами. В основном анализируется информация с шаров. Особенно, что в нынешнем сражении огромную роль предполагается отдать именно артиллерии и ракетам.

С высоты наблюдатели передавали сведения посредством больших досок, флажков и заранее разработанной системы знаков; на земле их сообщения принимали отдельные команды, и уже через несколько минут информация ложилась на стол командующего.

Один из помощников армейского комиссара, поднявшийся на башню, дождался разрешения и доложил:

— Великий визирь…

— Уже бывший великий визирь, — поправил его Матюшкин.

— Прошу простить… несомненно, бывший. Он сумел навести относительный порядок: второй день дезертиров в турецкой армии считают не сотнями, а десятками, для чего пришлось казнить триста пятнадцать человек.

— Вы, помниться, это предполагали. Хвалю за службу и правильные выводы, — не поворачивась, продолжая смотреть на турецкую крепость Журжа, отвечал Матюшкин.

— Рад стараться, ваше высокопревосходительство, — отчеканил он. — Посмею продолжить…

— Не стесняйтесь, — усмехнулся командующий.

— Смертников разделили на группы и провели публичные казни во всех частях крепости и военного городка. В рядах тихое возмущение. Так визирь обозлил солдат и янычар, которые уже требовали от него развернуться и идти на Царьград, — сказал комиссар.

Матюшкин досадливо поморщился и негромко бросил:

— Жаль. Пусть турки и обозлены на своих офицеров, но порядок наведен… жаль.

Увидев растерянное лицо адъютанта, пояснил уже раздражённо:

— Ещё недели две — и их армия сократилась бы вдвое. А если учитывать прежние темпы бегства, могла сточиться и вовсе. Потом оставалось бы послать калмыков и башкир, чтобы отлавливали этих горе-вояк по лесам.

Матюшкин знал, что к нему чуть было не приклеилось прозвище «генерал постоим». Раньше оно было у Ласси, но тот в Петербурге, министр. А обвинять кого-то в стоянии на месте нужно.

Что-то похожее происходило и во время стояния у Перекопа, только там русских удерживали иные причины, да и сами турки были злее, собраннее, даже османская артиллерия действовала куда грамотнее. Здесь же армия противника словно медленно разлагалась прямо на глазах, однако ждать дальше не имело смысла, тем более из Константинополя приходили всё более уверенные вести.

Но Матюшкин знал, что ему долгое стояние не простят. Оно рационально, но… есть много факторов, которые нужно учитывать. Как то: эффект от победы на поле боя; дипломатия; необходимый опыт полевых крупных сражений, который у русской армии сейчас самый большой, но есть куда расти.

Но сейчас еще и довлел фактор освобожденного Царьграда. Этот город если ещё и не был окончательно покорён, то судьба его уже решалась без участия стоявшей здесь османской армии. Однако, уже коронация на ромейский престол назначена, уже шкура смертельно раненного османского зверя делится. Нужно поспешать.

Ну и личный фактор: Матюшкин жаждал прибыть в Царьград на коронацию.

Помощник комиссара продолжал докладывать о состоянии русских частей, и тут обнаруживалась другая проблема: солдаты начинали роптать.

— Сколь это сложности для управление войском? — резко заинтересовавшись проблемой, фельдмаршал отдал адъютанту бинокль и с интересом уставился на комиссара.

— Ропщут. Но не потому, что страшатся сражения, напротив — люди желают наступать.

— Ну… желают. У нас уже солдаты стратегами стали? Еще раз спрашиваю, насколько это сложность? — голос командующего был уже требовательным.

— Сложность… Но не могу, ваше высокопревосходительство, сказать, сколь это опасно. Обычно иначе все, когда не хотят воевать, дезертиры… А тут… — комиссар даже ненадолго замолчал, подбирая правильные слова. — Жаждут боя, чтобы прославить себя, заполучить награду, с ней выплаты, приблизить свою… как там говориться в указе государя… мудреное слово, прошу простить меня…

— Де-моблизация, — блеснул знаниями адъютант.

— Почти, — усмехнулся фельдмаршал.

Но усмешка лишь мимолетно коснулась его лица. Проблема была. Если на таком энтузиазме полки пойдут в бой, то еще мешать друг другу станут, солдаты в исступлении пойдут на врага, не с холодным расчетом и разумом, а с жаждой наград.

По полкам расползались рассказы о том, как русские десантировались под Константинополем, как штурмовали город, как погибали и побеждали, и возникала странная, почти детская зависть: там другие уже добывают себе славу, а Дунайская армия всё стоит.

Матюшкин выслушал это, снова посмотрел на Фермора, все так же находящегося на наблюдательном пункте, и, тяжело вздохнув, спросил:

— Скажите, генерал-лейтенант, я могу доверить вам хотя бы одно действительно важное дело и быть уверен, что вы его исправно сделаете? — Фермор выпрямился, попытался ответить бодро: «Не извольте сомневаться», однако прозвучало это всё равно несколько старчески и ворчливо, хотя он и не был стариком.

Командующий поморщился, но спорить уже не стал:

— У нас скопилось изрядное количество ракет. Организуйте и лично проследите, чтобы в течение двух дней были установлены все пусковые трубы. Нарезную дальнобойную артиллерию подтяните ближе. Пусть тоже участвует в спектакле. Я хочу, чтобы на турок обрушилось столько железа, огня и взрывчатки, сколько мы вообще способны доставить им за один раз. Никакой жалости ни к врагу, ни к боеприпасам.

Командующий посмотрел на комиссара.