Мировая война

— Так вот, — продолжил я после небольшой паузы. — Вы передаёте часть ваших войск под оперативное руководство моих генералов и фельдмаршалов. Я усиливаю их русским корпусом. Вместе мы сдерживаем Пруссию. Победы я вам не обещаю, но обещаю другое: Фридриху Вильгельму придётся задуматься. А он очень любит свои вышколенные полки и совершенно не любит терять их тысячами.

Кристина слушала уже молча.

— Это даст нам время, — продолжил я. — А время вы должны использовать. Объясните католическим дворам Европы, что речь идёт уже не о нескольких спорных землях. Либо рухнет вся система Священной Римской империи и вместе с ней баланс католического мира, либо католические державы сплотятся. Напомните им 1683 год. Напомните, как османская армия стояла под стенами Вены. Иногда центральным европейцам, пусть откололась Пруссия, полезно вспоминать, что они способны объединяться хотя бы перед общей опасностью.

— А что до Славянского союза, брат мой? — спросила Мария Терезия с неожиданно ехидной улыбкой. Она чуть склонила голову и внимательно наблюдала за моей реакцией, явно не собираясь позволять увести разговор от неудобной темы.

Я посмотрел на неё и невольно улыбнулся. Как же быстро здесь взрослеют.

— А по этому поводу мы прямо сегодня подпишем соглашение, — ответил я. — Вы не вмешиваетесь в наши дела на Балканах. Взамен Австрия получает территориальные приобретения за счёт Валахии. Самое важное для вас сейчас — сохранить все остальные владения. При таком соглашении вы всё равно оказываетесь в плюсе.

Довольными они, разумеется, не выглядели. Австрия не одно десятилетие, а скорее столетие смотрела на Балканы как на земли, которые лишь по недоразумению всё ещё принадлежат Османской империи. Россия раньше находилась далеко. Очень далеко. И по логике европейцев вообще не должна была лезть сюда. Но мы слишком быстро прошли эти вёрсты. Взяли Причерноморье. Вышли к Дунаю. Вошли в Сербию. А главное — человека, который мог бы прямо сейчас собрать коалицию против России, не нашлось. Коалиция уже существовала. Только против Австрии.

Я почти не сомневался: закончится эта война — европейские державы спохватятся. И тогда уже начнут собирать новый крестовый поход, только теперь против России. Это очевидно. История учит одному: если какая-либо держава в Европе начинает слишком быстро усиливаться, остальные рано или поздно объединяются против претендента на гегемонию. Так было в моей истории. Так будет и здесь. Только теперь я об этом знаю заранее.

И готовлюсь.

За столом воцарилось тяжёлое молчание, уже совсем не семейное. Кристина наконец поняла главное: я пришёл не как добрый друг, которого можно втянуть в любую авантюру и радостно отправить русских солдат умирать за интересы Габсбургов. Я пришёл диктовать условия.

И выбора у них почти не было.

— Завтра я возвращаюсь в Царьград, — сказал я, откинувшись на спинку кресла и посмотрев сначала на Кристину, затем на её дочь. — До моего отъезда мне нужны подписанные документы. В том числе признание нового статуса Константинополя и его русского названия — Царьград. Австрийское представительство в городе я допускаю. Ваши люди смогут присутствовать при обсуждении важных решений. Не влиять на них, подчёркиваю. Но присутствовать и своевременно получать информацию.

Кристина смотрела на меня исподлобья, а её пальцы медленно сжимали салфетку.

— Большего дать не могу, — продолжил я. — Решайте. Или я ухожу и оставляю вас один на один со всеми остальными силами. Насколько понимаю, пятидесятитысячная армия на Рейне против примерно восьмидесяти тысяч французов не настолько сильна, чтобы вы рассчитывали на сокрушительную победу. И уж точно она не сможет мгновенно вернуться в Богемию, если туда двинутся пруссаки.

Опять наступила тишина.

Маша аккуратно отрезала кусочек рульки, попробовала, немного пожевала и совершенно невинным голосом произнесла:

— Смею заметить, я никогда не ела настолько восхитительной рульки.

Я едва не рассмеялся. Правильно. Идеально. Она почувствовала момент. Кристина даже растерянно посмотрела на неё, не сразу понимая, как можно после почти прямого русского ультиматума обсуждать свинину.

— А в России, говорят, появилось очень много новых сладостей и других необычных кушаний, — неожиданно поддержала её Мария Терезия. Девочка посмотрела на Машу уже с совершенно искренним любопытством. — Я бы с удовольствием когда-нибудь попробовала.

— Тогда вам обязательно нужно попробовать пастилу, которую теперь делают у нас, — оживлённо ответила Маша, сразу подхватив предложенную тему. — И шоколад. Только настоящий, густой. В плитках. У нас теперь столько всего придумали, что мой супруг иногда сердится: говорит, государство строим, а половина двора обсуждает новые пирожные.

— Неправда, — возмутился я, покачав головой. — Я никогда не говорил «половина».

Мария Терезия прыснула со смеху, а Маша укоризненно посмотрела на меня.

— Вот видите, — сказала она девочке. — Он даже сейчас не может не спорить.

Я смотрел на них и пытался понять, действует ли Мария Терезия настолько осознанно или это какое-то врождённое политическое чутьё. Но вела себя она совершенно правильно. Не пыхтела, словно паровоз, которых ещё не существовало, но которые обязательно появятся в этом мире. Не пыталась спорить там, где прямо сейчас спорить бессмысленно. Приняла неизбежное и решила перевести разговор в более спокойное русло.

И вот уже Мария Дмитриевна Кантемир, будущая византийская императрица, и Мария Терезия Габсбург, десятилетняя наследница огромной державы, мило беседовали о сладостях, платьях и Петербурге. Маша рассказывала, слегка наклоняясь к девочке, и бриллианты в её ожерелье снова ловили огонь свечей. Лёгкая ткань рукавов двигалась при каждом жесте, золото мерцало, но теперь вся эта демонстративная роскошь перестала выглядеть оружием. Перед Марией Терезией сидела просто красивая молодая женщина, с которой можно было разговаривать не о войне.

А я всё ждал.

Кристина молчала долго. Потом посмотрела на дочь, на Машу, наконец на меня и, кажется, окончательно поняла, что других предложений не будет.

Она вынужденно и почти молча подписала бумаги, которые я предоставил.