Мировая война

Глава 15

Вена.

28 апреля 1727 года.

В русском посольстве граф Александр Румянцев встретил нас уже далеко за полночь. Там я получил первые сведения о том, как наше появление восприняли остальные участники конференции. Посольство стало на некоторое время таким вот шпионским центром.

Австрия была наводнена нашими агентами. Причем, еще император Карл дал своим службам, чтобы те не сильно шерстили и не дразнили меня и Россию. Так что хватало людей, которые могли принести нужную информацию.

Так, к примеру, мы узнали, Танн-Грумбков отправил в Берлин срочного курьера. Ну кто бы сомневался. Ришелье тоже не стал ждать утра: французские шифровальщики получили работу на всю ночь. Герцог, впрочем, передал через одного из наших людей почти издевательски любезное пожелание счастливого пути и надежду, что наша следующая встреча окажется «не менее содержательной». Ну и чтобы я «успел насладится Стамбулом».

Намекал… да нет, он практически прямо говорил, что Царьград нам не удержать. Ну да… Все надеются, что это так и будет. Война в Европе уже началась и тема османов даже не подымается. И не только потому, что я не хочу ее ни с кем обсуждать, ну кроме только австрийцев и то в ультимативной форме. А еще потому, что не могут определиться, что Европе с этим делать.

Не могут признать, что Россия вдруг стала ну очень сильной и если мы еще какие территории у турков отберем, тогда уж точно даже в понимании любого европейца моя держава будет самой большой. Даже для тех большой и мощной, кто не осознает, что это уже свершилось.

Приняв доклады, проверив бумаги работы посольства, я решил уделить внимание теперь и послу. Маша отправилась на встречу с учеными Вены, потому у нее свои мероприятия, в том числе она собиралась учредить Фонд помощи пострадавшим от войны, куда Россия сразу же внесет двести тысяч рублей. Очень много, чтобы этот Фонд заработал, как мягкая сила.

Пусть попробуют после австрийцы ругать нас и выстраивать образ России, как вражеской страны, а при этом мы, действительно, поможем многим.

Да, не приятно тратить много денег на такие вот мероприятия. Но я рассчитывал, что Фонд начнет пользоваться популярностью, сами австрийцы начнут его пополнять. Вот только… Фонд — русский.

Подумав об этом, я взял очередную записку от агентов.

— Мне этот человек всё больше нравится, — сказал я Румянцеву, прочитав переданную записку, и положил её на стол.

Граф вопросительно поднял брови.

— Француз? — уточнил он. — После сегодняшнего?

— Именно после сегодняшнего, — ответил я. — Опасный. Умный. Потому и нравится. Дурака понять легко, Александр Иванович. С умным хотя бы интересно.

Румянцев хмыкнул, но спорить не стал.

— Пусть пишет в Париж, — продолжил я, возвращая ему записку. — Нам даже выгодно. Чем больше они сейчас будут гадать, чего хочет Россия, тем меньше времени останется на то, чтобы договориться между собой.

Румянцев принял листок, сложил его вдвое и не спеша положил поверх остальных донесений.

Стол перед нами выглядел так, будто на нём только что проиграли небольшую войну: раскрытые папки, записки, донесения, две карты, чернильница, несколько сломанных сургучных печатей, тарелка с давно остывшими пирожками по-русски, картофельные между прочим, и три кофейные чашки, из которых две уже успели заменить.

За окнами русского посольства стояла глубокая венская ночь, однако дом не спал. Где-то внизу хлопнула дверь, по коридору быстро прошёл человек, послышался приглушённый разговор караульных, а затем снова наступила та особая ночная тишина большого дома, в котором слишком много людей делают вид, будто ничего не происходит.

Я откинулся на спинку кресла и потёр пальцами переносицу. Спать хотелось зверски, но именно сейчас, когда впечатления от сегодняшнего дня ещё не успели превратиться в официальные депеши и выверенные позиции, имело смысл разбирать реакцию противников. Завтра каждый из них наденет дипломатическую маску. Сегодня они ещё нервничали.

— А испанцы туда же? — спросил я, потянувшись к следующей записке. Румянцев на мгновение задержал руку над бумагами, нашёл нужный лист и протянул мне. — Вот уж правда… стоит только каких недели три не принимать донесения от министерства иностранных дел, и на тебе… Испания воюет против Англии.

Румянцев только кивнул. Он уже знал это. До Вены такая новость, как попытка Испании отвоевать себе Гибралтар, доходит быстрее все же. В иной реальности такое было? Не помню. Но что-то мне подсказывает, что решение испанцев попробовать выгнать англичан из «Геркулесовых столбов» не особо связана с моими действиями по переписыванию через свои действия истории.

— Испанцы, государь, пока больше наблюдают, — ответил Румянцев, чуть подвинув к себе свечу. — Их представитель после конференции долго разговаривал с имперцами, затем принял у себя секретаря французского посольства. Наш человек полагает, что речь шла прежде всего об Англии и Гибралтаре. Русские дела обсуждались уже после.

— Разумные люди, — усмехнулся я. — У них сейчас свой любимый англичанин сидит на скале и никак не желает уходить.

Для Мадрида Гибралтар оставался раной, которую после Утрехта так и не удалось залечить. Англичане сидели там с начала века, превратив клочок скалы в занозу, которую Испания чувствовала при каждом движении. Сейчас испанцы снова пытались эту занозу вытащить, и я прекрасно понимал, почему им не до русских приключений на Дунае и в Царьграде.

Филипп Пятый мог сколько угодно называться королём Испании и Индий, но результаты войны за испанское наследство никуда не исчезли: Гибралтар и Минорка остались британцам, значительная часть бывших испанских владений в Италии и Нидерландах ушла Габсбургам.

Испания после такого мира напоминала человека, которого заставили подписать расписку о собственном ограблении, а потом ещё несколько лет удивлялись, почему он злится. И ведь понемногу возвращались. Армию перестраивали, флот восстанавливали, торговлю пытались оживить. Хуже того — или лучше, смотря с какой стороны смотреть, — у Мадрида опять появились амбиции.