Страница 47 из 71
Мы спокойно сидели в императорском дворце, ели и между делом обсуждали процессы, способные перекроить карту Европы. В этом было что-то почти сюрреалистическое. Несколько часов назад Танн-Грумбков требовал у Австрии земли. Ришелье считал возможные выгоды Франции. Я ворвался в зал без приглашения, назвал себя василевсом и практически пригрозил Пруссии войной. А теперь передо мной лежала рулька.
Политика.
Я понимал, что моё появление не прошло даром. Более того — оно снова перекрутило расклады. Теперь в Берлине, Париже, Лондоне и остальных столицах будут ломать головы над одним вопросом: что именно означает приезд русского императора в Вену и насколько далеко
Россия готова зайти? Главное я уже продемонстрировал. Русско-турецкая война не означает, что Россия перестала быть европейской державой. Но и бросаться сломя голову в ещё одну большую войну я не собирался.
— Мы должны понимать, — начал я, перестав играть вилкой и посмотрев прямо на Кристину, — что наши силы сейчас значительно уступают коалиции, которая складывается против вашего государства. И я надеюсь, что сказанное останется между нами. Даже вашим военачальникам необязательно знать всё. Французы уже готовы выйти в Северную Италию. Другая их армия движется к Рейну. Англичане превратили Ганновер в боевого ежа. Пруссаки вошли в Силезию и после первой победы почувствовали вкус крови. Россия пока может выставить в Гольштинии около тридцати тысяч человек. С приходом шведских дивизий — несколько больше. Но мы не можем оголить ни Гольштинию, ни Силезию. Стоит убрать оттуда войска — пруссаки могут ударить по Дании.
Кристина перестала есть. Мария Терезия тоже внимательно посмотрела на меня, забыв о лежавшем перед ней блюде.
— Такими силами противостоять двум французским армиям по восемьдесят тысяч каждая мы, Российская империя, не можем, — продолжил я, положив ладонь на стол. — Поэтому спрашиваю прямо: что может выставить Австрия?
Елизавета Кристина молчала. Вопрос прозвучал достаточно вежливо, на грани, но в рамках. И не понять его настоящий смысл могла только полная дура.
Я не собираюсь мостить русскими телами дорогу к австрийскому благополучию.
Компетентности у нынешних правителей Австрии было немногим больше, чем никакой. Но союзников, как и родителей, выбирать удаётся не всегда. Союз выгоден — значит, его нужно сохранять. Даже с неидеальными людьми.
— Я вообще не понимаю, Кристина, зачем вы пригласили сюда пруссаков, — сказал я, видя, что она не торопится отвечать. — Они уже перешли черту, за которой остаётся только война. И только победа над Фридрихом Вильгельмом.
Вдовствующая императрица резко отложила прибор. Металл звякнул о фарфор.
— При всём уважении, Пётр, вы не смеете указывать нам, что необходимо нашей державе, — произнесла она сквозь зубы, и впервые за весь обед в её голосе появился настоящий металл.
Вот теперь началось.
Я аккуратно положил двухзубчатую вилку рядом с ножом и посмотрел на худощавую женщину с тёмными кругами под глазами.
— Смею, — ответил я спокойно.
Кристина замерла. Маша перевела взгляд с неё на меня, но не вмешалась.
— Потому что мы с вами состоим в теснейшем союзе, — продолжил я уже жёстче. — Потому что русские солдаты будут проливать кровь в том числе за австрийские интересы. А значит, ваши решения непосредственно касаются России. Вы не можете не понимать: Россия сейчас на подъёме. Мы не станем терпеть унижения. Приглашать к столу переговоров государство, которое уже расчехлило пушки и захватывает ваши земли, — это унижение, как бы красиво вы ни прикрывали его дипломатией. Если мы заодно, то и наши решения должны хотя бы не противоречить друг другу.
Кристина побледнела.
— Мы ценим союз России и Дании… — начала она, явно пытаясь вернуть разговор в более дипломатическое русло.
— Увольте, любезная Кристина, — перебил я и качнул головой. — Союз существует прежде всего благодаря России. Дания… я же с вами предельно честен. Она с вами только из-за страна передо мной. И не сочтите это за тщеславие.
Мария Терезия нахмурилась. Вот теперь девочка была похожа не на ребёнка. Казалось, ещё немного — и из глаз искры полетят. И тут она заговорила.
— Россия в союзе с нами тоже преследует собственные интересы, — сказала она неожиданно твёрдо. Девочка выпрямилась на стуле и посмотрела прямо на меня. — Это доказывают ваши действия в сербских землях. Вы явно намерены создать некий славянский союз, в котором Россия будет править, а остальные народы станут вашими вассалами. И всё это происходит возле наших границ. Наших границ, государь.
Я замер. А потом захлопал в ладоши. Медленно. Не издеваясь.
Мне действительно требовалось несколько секунд, чтобы скрыть удивление. Потому что десятилетняя девочка только что сказала то, что должна была произнести как минимум вдовствующая императрица. А в идеале — опытный государственный канцлер.
Маша посмотрела на меня, и я едва заметно качнул головой. Не сейчас. Рано.
У неё была собственная роль в этих переговорах, и мы заранее её обсудили. Когда разговор окончательно зайдёт в тупик, когда эмоции начнут брать верх и появится опасность настоящего разрыва, Маша должна будет вмешаться. Не как политик. Как женщина. Наивно попросить всех успокоиться, хотя прекрасно понимает, что делает.
— Венценосная сестра моя, — произнёс я, обращаясь к Марии Терезии и уже не скрывая уважения, — причём вы носите одно из имён, наиболее дорогих моему сердцу. Вы несомненно правы. Я восхищён вашей прозорливостью и умом, которые трудно ожидать от ребёнка. Впрочем, вижу, что детство для вас уже закончилось. Вы это понимаете и рассуждаете как императрица.
Девочка выпрямилась ещё сильнее. Комплимент попал куда нужно.
Теперь — обязательное «но».
— Однако Австрия своими действиями против Османской империи дискредитировала себя как союзника, — продолжил я, и улыбка исчезла с моего лица. — За нашей спиной вы пытались вести сепаратные переговоры. Более того — пытались отдельно договариваться с сербами, которые удерживали Белград исключительно благодаря русским штыкам и героизму русских воинов. Между прочим, там погибло столько моих лучших солдат…
Я сжал кулак. До хруста. И тут играть уже не пришлось.
Маша посмотрела на меня с испугом, потому что знала: это не спектакль. Мне действительно было жаль тех людей. Слава Богу, сердце болело только образно, а не физиологически, но от этого легче не становилось. Я заставил себя разжать пальцы.