Товарищ военврач IV

Глава 21 Медовая неделя

Недели отпуска, конечно, не вышло. Да и вообще всё не как у людей получилось, чего уж там. Медовая неделя вместо медового месяца, первый брачный день вместо первой брачной ночи, да и тот слился в памяти в один сплошной, бесконечный, счастливый миг, который я не променял бы ни на что.

Первый раз мы проголодались где-то в районе обеда. Наверное, немногим позднее полудня, если верить внутренним часам, потому что больше никаких не было в квартире, а мои наручные так и стояли. Вернее, лежали на кухне. Не ходили, в общем. Новобрачные азартно подмели холодильник. В эмалированных лоточках, укрытых марлей, очень кстати обнаружились салаты, видимо те, что остались с новоселья и которым заботливая и домовитая Зинаида не могла позволить пропасть. Оливье — не оливье, но что-то очень похожее на него, сытное, с картошкой, морковью, яйцами и зелёным горошком, только заправленное не майонезом, а сметаной. И ещё один, бодряще-витаминный, из квашеной капусты с клюквой и яблоками. Мы съели всё до крошки, сидя на кухне в одних одеялах, накинутых на плечи, и глядя друг на друга с той беспощадной нежностью, какая бывает только после долгой разлуки. Допили шампанское.

Второй раз проголодались около пяти. Или шести — сумерки за окнами лежали плотные, почти что ночные, хотя времени, вроде бы, прошло не очень много. Ориентироваться приходилось исключительно по собственному желудку и по тому, как менялось освещение за плотными шторами светомаскировки. Сообразил на плитке жареной картошечки на сале. Сало шкворчало, стреляло раскалёнными брызгами, как недавние зенитки, и Оксана, сидевшая на стуле, поджав под себя ноги, смеялась, когда я, матерясь сквозь зубы, уворачивался от очередного залпа, как наш геройски погибший «пятый санитарный разведчик». Хотя, может, ещё восстановят? А потом мы ели — прямо со сковородки, обжигаясь, дуя на ломтики картошки, хрустя корочкой. Смотреть за тем, как молодая жена уминает за обе щеки, с шумом втягивая воздух, не успевшую остыть картошку, было неожиданно потрясающе приятно.

Третий раз проголодались к девяти. Или к одиннадцати — кто ж считал-то? Под подоконником, в том «встроенном» холодильнике, который в моём времени называли «хрущёвским», обнаружились консервы. Тушёнка с чёрным хлебом, сгущёнка — с белым, залетали на ура. Да под ароматный крепкий чай, сделанный по рецепту из бородатого анекдота: «евреи, не жалейте заварки!». А ещё там, под окном, нашлись две бутылки красного вина. Я даже не стал смотреть ажурную этикетку — просто откупорил первую и разлил по фужерам. Мы пили, заедали бутербродами, и это было самое вкусное вино в моей жизни.

— Это ж надо было нарваться на такого честного мужика, — не открывая глаз, промурлыкала Окся.

Её голова лежала на моём животе, волосы разметались по одеялу, и в отличие от неё я глаз не закрывал. Не мог налюбоваться.

Кровать нам сделали — или нашли, кто их разберёт, — великолепную. В моём времени такие называли гадким словом, здесь же их торжественно именовали супружеским ложем. И это было правильно. Потому что «автодромы» или там «скалодромы» — это про спорт, а «супружеское ложе» — про жизнь.

— А чего не так-то? — уточнил я, перебирая её волосы.

— Да нет, всё так, — она потянулась, выгнув спину. Лежать смирно, сложа руки, сразу стало заметно сложнее. — Обещал жениться — женился. Обещал, что проголодаюсь неоднократно — и тут не обманул. Обещал, что всё будет хорошо, — и это, кажется, тоже сбылось. По крайней мере, пока.

— А что, надо было обмануть? — смотреть на неё становилось невыносимо.

— Ты давай даже пробовать шутить не будешь, муж, а? — не открывая глаз, она подняла левую бровь. И стала от этого ещё красивее

— Ладно-ладно, — покладисто согласился я. — Помню. За шутки-розыгрыши ты в нашей семье будешь сама отвечать. И за дефицитные товары… включая нижнее бельё.

Я покосился на люстру. Оксана открыла глаза, проследила за моим взглядом, и её брови поползли вверх, сразу обе. Там, зацепившись за хрустальную подвеску, висел предмет дамского гардероба. Вероятно, остро дефицитный.

— А я — так, и без шуток перебьюсь. Тем более ноша-то какая на мне, — притворно вздохнул я.

— Какая ещё ноша? Я, что ли? Тяжело, неудобно лежу? — вскинулась было Оксана, приподнимаясь на локте.

— Отлично ты лежишь. Не про тебя речь.

— А про что?

— Хозяйство, — печально ответил я.

— А с ним-то что? — серые озёра её глаз смотрели на меня непонимающе.

Я с фальшивой грустью качнул головой вперёд. Лёжа на высокой подушке, проделать это было не очень удобно, но она поняла. Проследила за направлением. И уставилась туда же, куда и я.

— Ого… — выдохнула Оксана. — Да уж, хозяйство… Тяжела ноша, велика-а-а…

В её голосе явно прореза́лся вполне предметный интерес.

— Я бы сказала, «неподъёмная», но так нагло врать не обучена, — она перевела взгляд на меня, и я увидел в её глазах пляшущих чертенят.

В общем, до того, как стало светать, удалось проголодаться ещё. Несколько раз. И каждый раз находилось что-то удачное и хорошее, даже в ноябре сорок первого, посреди войны, несмотря ни на что.

Толстые стены нашего дома не пропускали ни звука — вот уж правда, умели раньше строить. Ни единого хлопка дверей, ни единого голоса или шага соседей. Тяжёлые портьеры светомаскировки были пригнаны так плотно, что позволяли включать свет в любое время суток, не опасаясь того, что на огни прилетят не ночные мотыльки, а фашистские стервятники. Даже тёплые одеяла верблюжьей шерсти, колючие, но невероятно уютные, на которых так удобно было сидеть, откинувшись на витые спинки венских стульев.

— Товарищ! Товарищ! Да, вы! — крикнул я с балкона, перегнувшись через перила.

Внизу, на лавочке у подъезда, сидел боец в шинели без петлиц.

— Да, Иван Николаевич! — отозвался он, поднимая голову. Значит, наверняка был одним из тех кто, по словам Васина, обеспечивал охрану и наблюдение.

— Подскажите, пожалуйста, который час? У меня встали, — я виновато качнул на руке подаренные Березиным часы.

Боец полез в карман, извлёк свои, круглые, на цепочке, отщёлкнул крышку и вдумчиво посмотрел на циферблат.

— Четырнадцать двадцать одна! — доложил он, наконец. И добавил, чуть подумав: — Пополудни.

Видимо, обращение к человеку, стоявшему на балконе третьего этажа в шинели, но без брюк, требовало бо́льшей конкретики и некоторого особого такта.

— Душевно вас благодарю! — кивнул я и нырнул обратно в тепло, плотно притворив балконную дверь.