Страница 63 из 77
У двери лежал вязаный из лоскутков коврик. Уют был продуман до мелочей — эти люди вниманием к деталям всегда славились. Замки, верхний и нижний, были смазаны отменно, открылись легко и сразу. За неимением кошки или петуха, или кого там полагалось по приметам запускать в дом в первую очередь, я пропустил жену. Раздался щелчок — и в полутёмной прихожей загорелся свет, по моим меркам тусклый, но для сорок первого года вполне себе роскошь.
— Ва-а-аня-а-а… — выдохнула она. И было от чего.
Мебель в доме была. Не было ни идеи о том, как её успели сделать или хотя бы найти за такое время, а вот сама она была. И великолепная.
В кухне вокруг стола, уже нового, не того капитального гроба, что был тут в наше прошлое первое посещение-знакомство, а вполне изящного, стояли шесть стульев, тёмных, с гнутыми спинками. На подоконнике — каланхоэ и столетник. На стене — связка лука и чеснока. И портрет Владимира Ильича с мудрым прищуром. Ну, хоть не в спальне…
— Ва-а-аня-а-а! — а это прозвучало с каким-то восторгом и неверием. Я повернул голову, отводя взгляд от вождя мирового пролетариата.
В углу стояло железное чудище, больше похожее на сейф. Хромированная ручка, петли, какой-то герб в форме щита с буквами «ХТЗ». И четыре железных кривых ноги внизу. В моё время холодильники себе таких рискованных дизайнерских решений не позволяли. Но в этом времени их, кажется, вообще не было, или только штучные, импортные, поэтому жена смотрела на него так, будто это не хладоагрегат был, а лично товарищ Ленин слез с портрета на противоположной стене, сказав: «Пгивет, товагищи!». И ручкой эдак сделал, как на картинках.
— Открывай, интересно же, — попросил я.
— А как? — снова шёпотом переспросила она.
— Ручку потяни, дверь и откроется.
Внутри было аж три сетчатых полки. На одной их них лежала бутылка шампанского. Умеют чекисты удивлять.
— Найди фужеры, мать. Мы дома, — выдохнул я, садясь на стул и ставя бутылку на центр стола.
Она захлопала створками ящиков, восклицая, будто давних знакомых встречала:
— Сахар! И сода есть! И крахмал! А вермишели-то сколько, Вань!
— А фужеры? — напомнил я.
— Так в серванте, наверное? — и она выскочила из кухни.
— Ва-а-аня-а-а!!! — тут уже был не восторг, а целое торжество. Я поспешил на крик.
В серванте нашлись и фужеры, и бокалы, и рюмки, и даже чайный сервиз. Стол в гостиной вообще поражал, занимая если не половину, то треть комнаты точно. Шкафы для одежды, для книг, ещё чёрт его знает для чего вдоль стены. На них с отеческой гордостью смотрел с противоположной стены товарищ Сталин.
— Давай я хоть хлеба порежу с маслом? Было оно в холодильнике, — предложила жена, когда мы вернулись в кухню. На кривоногий сейф с гербом она по-прежнему поглядывала с восхищением.
— Неа, не надо. Держи, — я протянул ей фужер. — Поздравляю с новосельем и бракосочетанием!
— Взаимно, товарищ, — официально ответила она. — Точно кушать не хочешь?
— Точно. Потом до бутербродов доберёмся. Когда проголодаемся по-настоящему, — я чуть прищурился, глядя на то, как румянец начал покрывать любимые щёки с любимыми ямочками.
— А мы прям по-настоящему проголодаемся? — от официоза в голосе не осталось и следа. Там был живой огонь.
— Неоднократно, — уверенно кивнул я, отставляя пустой фужер.