Товарищ военврач IV

Глава 19 Падаем в небо

До места высадки-посадки шли куда дольше, чем добирались до этой проклятой низины. Носилки нельзя было трясти — каждое неловкое движение причиняло раненым боль, могло стоить жизни. Приходилось идти в ногу, выбирать место для каждого шага, заранее прикидывая, куда поставить сапог, чтобы не задеть корень и не уйти по щиколотку в подмёрзшую сверху грязь. И всё равно спотыкались. И всё равно трясли. И всё равно шли — потому что другого выхода не было.

Хотя скорость, как ни странно, была даже повыше той, с которой мы пробирались сюда в первый раз. Тогда мы тащили на себе укладки и шли, как утята за мамой-уткой, за провожатым с перевязанным лицом. Теперь с нами шло больше народу, они менялись на носилках каждые десять минут, и я видел, как тяжело им это давалось. Измождённые, голодные, многие и сами раненые — но они шли и тащили.

— Спасибо, товарищ военврач, — сказал, прощаясь, Борзунов. — Блестящая работа! Честное слово, я такого ещё не видел.

— Дайте ногу вашу гляну, — предложил я. Времени до выхода наверняка оставалось мало, всем помочь не было никакой возможности, но уж до кого дотянусь…

— Не нужно, — он помотал головой. — Там сквозное, чистое и подживает уже. Я ж санитарил в Гражданскую, маленько кумекаю. Оперировать, конечно, не умею, но первичную хирургическую пулевых и осколочных могу. Война быстро учит, сами знаете.

Я только кивнул. Война быстро учит — это точно, да только очень дорого берёт за свою науку. Сколько таких вот капитанов, санитаривших ещё в Гражданскую, сейчас лежат в лесах под Вязьмой. А под Смоленском, под Киевом?

Бойцы Борзунова стояли молча, и смотрели на нас, когда мы выходили из низины. Не на своих раненых, а именно на нас, на Оксану, на меня, на Губермана. Как будто хотели запомнить. Или прощались.

Губерман тянул носилки с темноволосым. Он шёл, вглядываясь одновременно и в его лицо, бледное, но уже хотя бы не синее, и себе под ноги.

Я шёл рядом с сероглазым, отмечая про себя, что рука в шине покачивается ровно в такт шагам, не дёргается. Лицо его было по-прежнему спокойным, умиротворённым. В том, что тутошние средства анестезии — страшная штука, сомневаться не приходилось, но выбирать было не из чего.

— Товарищ военврач, — наш давешний провожатый с перевязанным лицом подошёл, тяжело ступая и хрипло дыша. — Борт должен прибыть через десять минут. Нужно занять позиции вон там.

— Принял, — кивнул я.

Мы остановились под проклятыми ёлками. Пушки где-то вдалеке продолжали стрелять глухо, размеренно, будто огромный метроном отсчитывал оставшееся нам время или кто-то бил поминальный набат. Но звук разрывов уже стал почти привычным. К такому привыкаешь быстрее, чем хотелось бы.

А вот гул винта на фоне артиллерийской канонады сразу привлёк внимание. Сперва едва слышный, далёкий, потом — громче, настойчивее.

Костры, разложенные треугольником, вспыхнули разом. Не иначе — керосину не пожалели бойцы. Пламя швыряло в чёрную мглу низкого неба искры, которые гасли на лету. Я смотрел на них и думал о том, что образ, конечно, романтический, но совершенно безрадостный. Потому что мы, как и эти искры, имели все шансы поступить точно так же. Взлететь — и погаснуть.

«Пятый санитарный разведчик» прискакал диким мустангом. Он будто брюхом прочертил по верхушкам елей, подсвеченный снизу огнями костров, и рванул к земле так, будто собирался не садиться, а врыться в неё. Шасси самолёта коснулись замёрзшей грязи, подпрыгнули, снова коснулись — и машина, подскакивая на кочках, понеслась по просёлку. Она, по-моему, даже остановиться ещё не успела, как бойцы, ждавшие под чёрными деревьями, бросились заносить хвост, разворачивая самолёт для взлёта.

— В темпе, в темпе! — сипло орал Мухин из кабины.

Мы ускорились. Вернее, попытались ускориться — бежать с носилками по замёрзшим кочкам было рискованно.

— Куда двоих⁈ — заорал Мухин, когда увидел, что мы тащим к самолёту двое носилок. Он аж привстал в кабине, насколько позволяли ремни. — Вы что там, сдурели⁈

— Летят двое! — проорал я в ответ, стараясь перекричать шум винта. — Придумай что-нибудь!

— Ты охренел, Николин⁈ — лицо Жени, подсвеченное пламенем костров, было искажено яростью. — У меня не трамвай!

— Выброси чего-нибудь! — заорал я. — Чего хочешь делай, но летят оба!

— Ты дурак, что ли⁈ — он ревел в ответ, брызгая слюной. — Крылья мне отбросить⁈ Или движок⁈ Не трожь второго! — последняя фраза была адресована бойцам, которые уже начали поднимать носилки к борту.

— Грузить обоих! — прорычал я. — Мне похрену, как ты это сделаешь, но полетят они оба!

— Да пойми ты, ну не долетим мы! — в его голосе была боль. Он больше не валял дурака, не играл.

Меня дёрнули за рукав.

Ваня Губерман, Иван Израилевич, стоял навытяжку, его лицо, и так обычно бледное, казалось почти белым, но глаза смотрели прямо и твёрдо, как на операционное поле под лампой. Он протягивал мне мятый клочок бумаги.

Я взял и развернул, уже понимая, что увижу.

«Прошу приказать мне остаться для оказания помощи раненым бойцам Красной Армии». Дата. Подпись.

Дата была вчерашняя. Может быть, написал это ещё вчера, когда мы только узнали о задании? Или он просто перепутал числа? Какая теперь разница.

Я шагнул к нему и обнял, крепко, резко, не желая отпускать. Но было надо.

— Спасибо, Ваня, — выдохнул я ему прямо в ухо.

— Б-б-будем ж-ж-жить, — откликнулся он. И, отстранившись, улыбнулся.

— Не встаёт! — отчаянно заорал кто-то от самолёта. — Что делать-то, доктор⁈ Двоих никак не уложить тута!

— Валетом укладывай! — крикнул я. — Сейчас помогу!

— Держись, Вань! Если у нас выйдет добраться — постараюсь прислать кого-нибудь!

Он улыбнулся опять. Одновременно светло и открыто, и понимающе. Так, будто знал, что никто за ним не прилетит. Но не боялся этого.

Мне было больно так, как бывает, когда теряешь близких. Но надо было работать. Я хлопнул его по плечу, будто разрывая нить между нами, прощаясь, и развернулся.

Вскарабкался на крыло, заглянул внутрь.

— Валетом клади, спина к спине. Того, с плечом, на левый бок, второго — на правый. Ремнями друг к другу крепи их. Повязки не трогать!

Бойцы задвигались гораздо осмысленнее, перекладывая раненых осторожно, но быстро, понимая, что каждая секунда была дорога́. Сероглазый застонал — первый раз за всё это время. Темноволосый открыл глаза, обвёл бойцов мутным взглядом и снова опустил веки.

— Оксан!