Страница 57 из 77
Темноволосый был не лучше. Слепое осколочное ранение грудной клетки слева с явным повреждением лёгкого. Дыхание хриплое, кожа синюшная, пульс частит. Нарастающая дыхательная недостаточность. Реакция зрачка чуть лучше. У этого глаза были тёмно-карими.
— Работаем. Ваня, наркоз. Оксан, инструменты, — приказал я.
И мы начали.
Первым был сероглазый. После того, как Губерман сделал блокаду плечевого сплетения, я приступил к некрэктомии, иссекая омертвевшие ткани. Вскрывал гнойные затёки, уходившие глубоко под лопатку и в подмышечную область. Перевязывал повреждённую артерию — она была разорвана, и только каким-то чудом тромб, образовавшийся в первые часы после ранения, не дал ему истечь кровью. Рану оставил открытой для дренажа — зашивать сейчас было нельзя. Наложил шину на плечо, зафиксировав обломки кости.
Вторым — брюнет. Здесь было сложнее и опаснее. Гемоторакс давил на лёгкое, не давая ему расправиться. Толстой иглой для спинномозговых пункций проколол грудь. Кровь пошла сразу — тёмная, густая, с пузырьками воздуха. Откачать получилось больше литра, если визуально оценивать. Лёгкое начало расправляться — дыхание стало глубже и ровнее, с лица начала медленно уходить синева. Потом ввёл прямо в плевральную полость сульфаниламиды — единственное, что у нас было из противомикробного.
— Всё, — сказал я, разгибая спину. — Готовим к транспортировке.
— Этого вывозить не надо, — часто дыша, сказал Борзунов, кивнув на темноволосого.
Он стоял в углу у выхода почти всё время операции — молча, опершись на костыль. Держа в руке ТТ. Рука была опущена, но палец лежал на кожухе затвора. И это тоже могло быть «только пока».
— Раньше надо было говорить, — буркнул я. — Обратно зарезать я его уже не смогу, я клятву советского врача давал.
— Но самолёт…
— Там тоже люди военные, — я поднял на него взгляд. — Анекдот знаете, товарищ капитан?
Меня начинало потрясывать. Наверное, от сырого холода в землянке, который, впрочем, был даже лучше для сероглазого — на жаре сепсис развился бы быстрее, убив его до нашего прилёта. Или от того, что работа была проделана быстро и хорошо, и никто пока не умер. И это меня вполне устраивало, в отличие от намёков Борзунова.
— Ну, знаю парочку, — хмыкнул тот. И убрал пистолет в кобуру на ремне.
— А про Чапаева?
— И про него, — уже с интересом прищурился капитан.
— Про «ты же коммунист»? — уточнил я.
— А такого, кажись, не слыхал. Ну-ка, ну-ка?
Я выдержал паузу. Оксана, стоявшая рядом, чуть приподняла бровь, видимо, намекая, что шутки юмора — не самое сильное моё место.
— В разгар боя на фланге замолк пулемёт. Чапаев послал Фурманова узнать, в чём дело. Тот рванул, прямо под огнём. «В чём дело⁈» — кричит. А там Петька сидит, красный весь, потный, но грустный, и отвечает: «Так ведь патроны кончились, товарищ комиссар…»
Борзунов аж пригнулся чуть — так заинтересованно слушал. Я продолжил:
— Тогда Фурманов проникновенно так ему посмотрел в глаза и тихо, но весомо произнёс: «Ты же коммунист, Пётр!». И пулемёт застрочил вновь.
Капитан заржал так, что едва не выронил костыль. На хохот, вовсе неожиданный ни для времени, ни для ситуации, снаружи забежали ещё двое бойцов. Борзунов начал пересказывать им анекдот, всхлипывая и захлёбываясь словами, и скоро в землянке смеялись уже все.
А я повернулся к тем, кто не смеялся. И тихо, так, чтобы слышали только они, сказал:
— Ваня, добудь две пары крепких носилок. Нам, думаю, вот-вот придётся идти, а ещё вернее — бежать. Оксь, оставь только самое необходимое. Бросим тут всё. Кроме этих двоих, — я кивнул на раненых. Сероглазый дышал ровнее, жар, кажется, начинал спадать. Темноволосый просто дышал.
— Сделаю, — она сжала мою ладонь. — А как…
— Пока не знаю. Там разберёмся, — уверенно оборвал я.
Отчаянно надеясь, что не обману её на второй день семейной жизни.