Страница 49 из 77
Глава 16 С новосельицем
На букву «Л», похожую на «П», я смотрел долго. На «Б», напоминавшую восьмёрку или знак бесконечности, вставший «на попа́», смотрел ещё дольше. Да, к бесконечности военврач третьего ранга вдруг оказался неожиданно близко. Этот вот росчерк фиолетовыми чернилами мог значить очень многое, от внезапного вызова в Москву до чего-то такого, о чём я даже думать не хотел, а Ваня Николин и не мог. Воображение, обычно довольно бойкое, сейчас как-то отказывалось работать. Будто споткнулось об эту самую букву «Б» и всю остальную фамилию генерального комиссара государственной безопасности, упало и теперь лежало без сознания.
Я вздрогнул от голоса Николая Сергеевича. Тот прозвучал глухо и сдавленно:
— Что думаешь делать? — спросил Покровский.
Я не ответил сразу. Сперва на самом деле подумал, серьёзно, обстоятельно, так, что даже сам удивился такой своей способности. Потому что та часть мозга, которая ещё секунду назад была парализована лицезрением подписи всесильного наркома, вдруг заработала с утроенной силой. А память Вани Николина и вовсе орала где-то в глубине сознания, дурным голосом, без слов, но предельно понятно: всё, шутки кончились. Совсем.
— Начну с подготовки «тревожного чемоданчика», — сказал я. Простые и будничные слова прозвучали в тишине кабинета как-то особенно зловеще. — Потом переговорю с Губерманом. И с Окс… с женой. А потом сяду за подготовку предложений для Миловидова.
Предложения не выходили, а будто выпадали изо рта. Одно за другим, сухие, лаконичные, как пункты оперативного плана или винтовочные выстрелы на снайперских стрельбах. Да уж, тут уже промахиваться было вообще ни к чему. Начальник госпиталя только кивал в такт, мрачнея с каждым следующим.
— Виноват, Николай Сергеевич. Не с того начал. Прошу вашего разрешения на то, чтобы немедленно приступить к выполнению озвученного плана.
Лицо главврача светлее и безоблачнее не стало. Оно и понятно: какой уж тут свет, когда твой лучший хирург вдруг сделался прозрачным, как привидение, потому что в любой миг теперь мог отбыть неизвестно куда, подчиняясь приказу и решению. И подпись, которая стоит под тем решением, обсуждению не подлежит.
— Разрешаю, — глухо проговорил он. Потом помолчал, будто взвешивая что-то в уме. — Может, зря Оксану Павловну-то?
— Если взять Ильину — «четырёхсотый» просядет по хирургии критично, — сказал я вслух то, что уже несколько раз прокрутил в голове. — Серафима — второй хирург, без неё не вытянуть поток. А Белова, Климова, Костакова — они хорошие сёстры, но самостоятельную работу не потянут. Опыт перелётов и работы на санавиации у Оксаны больше.
То, что больше он всего на пару полётов, говорить я не стал.
— Ладно, — он вздохнул тяжело, будто тоже только что постарел лет на двадцать. — Но давай завтра, хорошо? Сегодня — спать. Как это ни обидно, спать тоже нужно.
Я кивнул.
Да, ночь не задалась с самого начала. Вот с того самого мгновения, как прозвучал в моей холостяцкой норе, которую я завтра, а вернее уже сегодня, собирался без сожаления оставить, голос старого чекиста. Вот как чувствовал, что ждать ничего хорошего не стоило. Хотя, с другой стороны, плохого-то тоже особо ничего не произошло. Пока.
Наборы Оксана принесла без вопросов, и хирургический, и фельдшерский, и «лекарского помощника», тех вообще четыре штуки. Всё, что могло понадобиться для экстренной операции в полевых условиях. Инструктаж усечённой «группы быстрого реагирования» в составе молодой семьи Николиных и Ивана Израилевича Губермана прошёл тоже быстро. Лица у всех были примерно одинаковые. Стальная товарищ военфельдшер аж до скрипа стискивала зубы, чтоб не изложить своё видение ситуации. Ваня Губерман привычно молчал. Хмурыми были все трое. Такими же, как Зина, прознавшая откуда-то о том, что формируется какая-то странная группа, да аккурат в день новоселья. Как Покровский, что неожиданно жёстко затребовал в свой кабинет Чарного с Мальцевым и едва ли не час чего-то там им доносил в громкой форме. Как Козырев, который попался на глаза, выкатывая из палаты Сергуни каталку с Тимофеевым
Но сделать ничего не мог даже начальник госпиталя. Даже высшее партийное начальство города и области. Любого города и любой области. О том, чья резолюция стояла на записке Данайтиса, как и о ней самой, я, понятное дело, никому не рассказывал. Но никто и не спрашивал. Мы все были командирами Красной Армии, все прекрасно понимали значения понятий «приказ», «долг», «служба». С одной стороны, даже как-то странно: пал гнилой царский режим с его устаревшими понятиями вроде дворянских чести и долга. С другой — вокруг была война, у нас был общий враг и общее руководство. В одном лице председателя Ставки Верховного Главнокомандования, Совета Народных комиссаров, Государственного комитета обороны и ЦК ВКП(б), товарища Сталина. И в этом времени никто в здравом уме не называл его усатой сволочью, и не только из-за того, что свежа была память о чистках. Каждый, хоть мало-мальски умеющий думать, понимал, какая невообразимая ответственность лежала на одном этом человеке. И каждый в меру сил старался помочь ему, защищая Родину. Тоже на всех одну.
Эшелон отработали штатно. Он пришёл ровно в одиннадцать, как и обещал Березин. Потерь по пути от палаточного госпиталя возле путей до стационарного на Лесной улице не было.
Со мной спина к спине встал военврач, представившийся Славой Коркуновым. Он прибежал вместе с первыми носилками — крепкий мужик лет тридцати, с сединой на висках, руками и взглядом хирурга. Тут же, сходу, без раскачки включившись в работу, он показал себя хорошим, знающим хирургом. Я только успевал перекидываться с ним короткими репликами, а Слава кивал и работал — быстро, чисто, без суеты. Когда сортировка-приёмка закончилась, я ещё размыться не успел, как подошёл неслышно Серёга Мальцев.
— Передал, — выдохнул он мне на ухо.