Товарищ военврач IV

Глава 12 Старый знакомый

Мальцев с Оксаной уходили в сторону ворот от «инвалидного» поста так, будто за ними уже прислали мотор, и они оба страшно опаздывали на премьеру в Большом театре. Он чуть впереди, ледоколом разгоняя морозный воздух, она — следом, почти впритык. Со спины я видел только, как мелькает её рука, вверх-вниз, как лапка швейной машинки. Наверняка сообщала Серёге всё, что думала о тех, кто смеет сомневаться в боевых качествах «хрупких и беззащитных» военных фельдшеров. Ох, даст она шороху, — подумалось мне с неожиданным теплом. Пополам с жалостью к Мальцеву. Он, конечно, парень был тертый, битый и наверняка стреляный, и не раз, но против стальной Оксаны Палны, которая вошла в раж, ещё никто на моей памяти не выстаивал. Да и сам я предпочитал в такие моменты изображать острый приступ глубокой задержки в умственном развитии. Ну, или срочно вспоминать о неотложных делах.

Но гадать о судьбе Серёгиного душевного равновесия мне долго не пришлось, потому что работа военного хирурга вообще не располагает к пространным размышлениям о живых и, в особенности, здоровых. Тем более, со стороны станции донеслись сигнальные свистки. Военно-санитарный поезд, очередной. Я уже давно сбился, какой это был по счёту за последние дни. Наверное, командование решило воспользоваться временным затишьем на фронтах, чтобы эвакуировать «тяжёлых» из прифронтовой полосы, пока морозы не ударили так, что довезти раненых станет куда сложнее. Зато фашистским бомбардировщикам отлично будут видны дымы паровозов в чистом небе Родины. Нашей Родины.

Где-то на краю сознания мелькнула мысль, что Коли-то рядом нет, и от этого, вроде бы, даже как-то поддувало-сквозило в спину с непривычки. Чарный, наверное, каким-то специальным разведческим чутьём понял, куда направились Окся с Мальцевым, и рванул за ними.

Первые носилки показались в дверях. По причине крепчавшего морозца на дворе никого старались долго не задерживать, и тем более не опускать на землю. Больничная пневмония — так себе приобретение в госпитале, куда раненые прибывали в надежде на выздоровление. Особенно при отсутствии антибиотиков. Как там, интересно, дела у товарища Ермольевой? Ну, может, Андрей Ильич завтра хоть чем-то порадует на этот счёт.

— Куда этого? — спросил меня санитар, кивая на носилки, где лежал боец в прожжённом одеяле, пахнущем гарью, застарелыми кровью и мочой.

— В четвёртую смотровую, — велел я сходу. Осколочные ранения плеча, кажется, без повреждения кости.

Носилки шли вереницей: огнестрельное бедра, минно-взрывное стопы, проникающее грудной клетки, осколочное, опять осколочное… Я сортировал на одних рефлексах, выработанных годами практики ещё в прошлой жизни, и отточенных здесь до невозможного, казалось бы, автоматизма. Как учил меня один старый начмед в одной из самых первых моих командировок: «Ты, Ваня, не думай, а руками работай. Руки сами всё сделают, а голова пускай отдыхает до той поры, пока руки сомневаться не начнут».

Так я и работал. До того момента, как руки не засомневались.

На очередных носилках, которые подтащили двое санитаров, лежал старый знакомый. То есть сам-то он был парень молодой, да и познакомились мы не так, чтобы давно, но на войне время идёт совсем по-другому.

Сергуня. Молодой сержант из партизанского отряда «Искра», снайпер, что служил под началом Козырева. Тот, кого мы подобрали под Малыми Вербками, когда он из засады перебил расчёт немецкой артиллерии и чудом ушёл от ответного огня.

Теперь он лежал на носилках без сознания. И без ног.

Под одеялом угадывалось то, что от них осталось — бугры бинтов, пропитанных свежей, ещё не успевшей почернеть кровью, там, где должны были быть колени. Сержант дышал часто и поверхностно, губы запеклись, а на висках выступила та особая, липкая испарина. Ввалившиеся щёки, натянутая на остром носу кожа. А ведь курносым, кажется, был. За те дни, что он добирался сюда, парень постарел лет на двадцать, не меньше.

Но эмоции — это потом, после операции, когда вымоешь руки и сядешь в ординаторской, глядя в одну точку на стене. А сейчас — работа, та самая, которую никто за меня не сделает.

— Давай этого в первую операционную, живо! На стол, эфир уже пусть готовят. Белова где? Белова!

— Здесь я, Иван Николаевич! — Катя возникла будто из-под земли.

— Готовь инструмент. Два набора для ПХО, два ампутационных, — я говорил быстро, а Катя только кивала, запоминая и уже прикидывая, кого из санитарок за чем послать, а что быстрее достать самой.

В операционной было светло от ламп, почти так же, как в тех, к которым я привык, работая в клиниках. Ненашевские самодеятельные «кулибины» из невостребованных под «Николинские камеры» или «кошачьи ящики» зеркал наделали отражателей, да так, что теперь световой поток падал на стол почти без теней.

То, что я увидел, когда его «разобрали» на столе, заставило замереть на полсекунды даже меня. Работа поездных хирургов, которые, видимо, оперировали прямо во время движения состава, под обстрелом или сразу после него. Обе ноги Сергуни были ампутированы поспешно и грубо — правую отхватили на уровне нижней трети бедра, но так, что костный опил торчал наружу, не прикрытый мягкими тканями, а кожные лоскуты были стянуты кое-как, с явной нехваткой материала. Левую — ещё хуже, на уровне коленного сустава, с вычленением, но суставная сумка была рассечена вдоль, а хрящи раздроблены и торчали в ране, как лохмотья засохшей пенки на клюквенном киселе. Сосуды были перевязаны кое-как, сочилась кровь, медленно, но непрерывно. Ещё сутки-двое — и начался бы сепсис, который даже в моём времени лечили долго и далеко не всегда успешно, а тут, в сорок первом, это совершенно точно был билет на кладбище. Экспрессом.

— Получится? — тихо спросила Катя, которая, кажется, прочитала что-то по моему лицу, даже скрытому маской.

— Должно, Кать, — ответил я, беря в руки скальпель. — С правой начинаем.