Страница 37 из 77
Я работал быстро. Руки двигались сами, а голова искрила-кочегарила на полную мощность. Тут нужно было не просто переделать чужую работу, не только исключить возможность заражения. Я должен был создать такие культи, которые позволят ему ходить на протезах, и не ковылять, не волочить ноги, а именно ходить. Потому что такие, как он, не должны были заканчивать службу обрубками. Я слишком хорошо помнил, какими глазами смотрели на меня те первые бойцы, которым старик-Ненашев «сделал ноги» по моим чертежам. А ещё помнил истории о тех, кто не получил ни того, ни другого, что после Великой Отечественной, что Афганской, что обеих Чеченских. И такого весёлому и смелому парню я не желал точно, поэтому работал на полную. Иссекая размозжённые ткани, срезая отмершие участки мышц — они были серыми, дряблыми и не кровоточили при разрезе, что говорило о начавшемся некрозе. Опорную культю нужно формировать так, чтобы рубец оказался на задней поверхности, подальше от точки опоры. Кожный лоскут я выкроил с запасом, тем самым, которого не хватило поездным или полевым хирургам. Ну, у них и задача была другая — чтобы Сергуня доехал в тыл живым. И они даже справились с ней. Надкостницу отслоил распатором, чтобы костный опил потом не давил изнутри, не вызывал тех самых фантомных болей, от которых выли раньшеночами ампутанты в соседних палатах. Кость перепилил ровно, без сколов, старой, но вполне рабочей дуговой пилой, которая издавала такие звуки, что у Климовой, кажется, зубы сводило. Сосуды перевязал заново, уже по всем правилам, с прошиванием.
— Хирурги в поезде, видать, под огнём работали, — негромко сказала Катя, подавая мне шовный.
— Под огнём, — подтвердил я. — И не факт, что в поезде. Ты видела сухожилия? Срезаны почти вровень с кожей, а должны быть чуть выше, чтоб потом не мешали.
Белова только вздохнула. Она видела. Она вообще много что видела за эти месяцы, и я иногда поражался, как эта девчонка, ещё недавно бывшая студенткой, умудряется сохранять спокойствие. Хотя, наверное, так же, как и я — просто запрещая себе думать.
С правой ногой я управился меньше чем за час. Культя получилась на загляденье — ровная, гладкая, с мягкими тканями, прикрывавшими кость, и со швом, который я наложил так, что даже Покровский, заглянувший на минуту, одобрительно крякнул.
— Ваня, ты ж ему не ногу делаешь, а конфетку, — буркнул он из-под маски. — Там ещё восьмерых привезли, не тяжёлые, я возьму.
— Спасибо, Николай Сергеевич, — кивнул я, не отрываясь от работы. — Тут мне ещё час примерно.
С левой ногой было сложнее. Коленный сустав — штука капризная. С одной стороны, его хорошо бы сохранить для будущего протезирования — чем длиннее рычаг, тем легче двигать «ногу». С другой — то, что от него осталось, сохранять было опасно.
Я решился на ампутацию по Гритти-Шимановскому. Метод старый, проверенный, но требующий определённой точности. Которой, впрочем, хирурга не напугаешь. Суть в том, чтобы удалить сустав, но при этом опил бедренной кости закрыть надколенником — собственной коленной чашечкой бойца, которую я пока аккуратно вылущивал из раздробленного месива, стараясь не повредить хрящевую поверхность. Если всё получится сделать правильно, опорная культя будет с естественной «подушкой»-амортизатором, которая позволяет опираться на протез почти без боли.
— Что там? — спросил я у Маруси.
— Пульс частит, но ритмичный. Давление медленно падает.
— Кровь готова?
— Греется, — отозвалась Катя.
Я кивнул и продолжил. Надколенник подшил к опилу бедра так, чтобы он лёг ровно, без перекосов. Потом — ушивание мышц, потом — кожный шов, снова с запасом, снова так, чтобы рубец ушёл назад. Когда я завязал последний узел и выпрямился, вытягивая поясницу, которая только что вслух не повторяла некоторые перлы моей Оксаны Палны, стрелки на стене показывали, что прошло больше двух часов.
— Всё, теперь наблюдать. Если через трое суток не начнётся воспаление — будет ходить. Через неделю примерим «молочные» ноги, через месяц — постоянные.
— Через месяц? — недоверчиво переспросила Катя. — Иван Николаевич, вы шутите? Тут же обе ноги…
— Не шучу, Кать, — устало посмотрел я на неё. — Мне невеста не разрешает. Говорит — вот не моё это. Через месяц. Может, чуть позже, если заживать будет плохо. Но не позже, чем через два.
Я говорил это, а сам вспоминал о подвиге легендарного Алексея Маресьева. Вернее, пока ещё не легендарного — сейчас он, наверное, ещё летает. А уже будущей весной проползёт восемнадцать суток с раздробленными ступнями к своим. И если бы не Николай Наумович Теребинский, великолепный хирург, который едва ли не мимоходом спас ему жизнь, Маресьев всё равно приполз бы прямиком в морг с гангреной. Потому что воля к жизни — великая вещь, конечно, но при заражении крови она не помогает. Теребинский сохранил ему жизнь. Железная воля к жизни поставила Маресьева на ноги — кривые, тяжёлые и неудобные протезы. Но даже на них он сбил, кажется, вдвое больше фашистских самолётов, чем на своих собственных. Феноменальная сила духа, которой я искренне восхищался. Но то — авиация, а тут — армейская разведка. По тылам врага на липовых ногах на резиновом ходу, пожалуй, не поскачешь. Надо будет не забыть прислать сюда Митяя, Дмитрия Михайловича Козырева — пусть личным примером поднимает боевой дух своего бойца. Он это умел, как никто другой.
Операция прошла штатно. Как шутил один из моих учителей, старый хирург с вечным «ленинским» прищуром: «Резать — это вам не рожать и не заново отращивать, тут сложного ничего нет». Он, конечно, лукавил, старый хрен. Сложного было — выше крыши, но мы, студенты, тогда прекрасно понимали, что́ он имел в виду. В хирургии, в отличие от акушерства, результат виден практически сразу. Ты сделал — и либо получилось, либо нет. А с рождением человека всё иначе: там результат растянут на годы, никогда не знаешь, что из этого выйдет и выйдет ли вообще. Так и с Сергуней — я сделал всё, что мог, но выйдет ли из этого нормальная походка и возвращение к нормальной жизни, зависело теперь не только от меня. От ухода, который обеспечат сёстры, от того, как его организм справится с инфекцией, от Зининых бульонов, о которых слухов ходило чуть ли не больше, чем о «Николинских чудесах». А ещё от золотых рук плотников и слесарей. И, конечно, от него самого, от того самого боевого духа, который сейчас, под эфирным наркозом, спал внутри этого тела, ставшего немного короче внешне. Но только внешне.