Страница 22 из 77
Комиссия признала результаты работы «четырёхсотого» отличными. На моей памяти, на обеих из них, это было впервые. Но лица руководства, что генерала-майора, старавшегося больше молчать, хоть это и давалось ему с заметным трудом, что товарища Ванько, все сомнения исключали. Они были явно поражены. И если Андрей Игоревич вряд ли понимал больше четверти из сказанного, то Иван-то Аркадьевич точно знал всю терминологию. А Данайтис улыбался одними глазами каждый раз, когда в ответах начальник госпиталя со значением говорил о «всемерной помощи и оперативной поддержке партии и сотрудников государственной безопасности, без которых подобных результатов достичь было бы решительно невозможно». Поглядывая с намёком и уважением на портрет товарища Сталина.
— Чем вы, товарищ Николин, объясните свои показатели летальности? — насел было генерал на меня.
Видимо, на женщин орать ему претило, Покровский слишком часто упоминал о роли партии и Верховного, а Гена как раз изучал одну из историй вместе с дивврачом.
— Вероломным нападением врага на нашу советскую Родину, — не моргнув глазом, ответил я. Ну, какой вопрос — такой и ответ. — Войска противника применяют стрелковое оружие, артиллерию, танки и авиацию. Ранения всех типов, в том числе несовместимые с жизнью, мы фиксировали, обрабатывали и оперировали вчера. Все мои действия, как и любого из личного состава госпиталя, оформлены документально надлежащим образом.
Старая привычка говорить на казённом языке с дядями «под большими звёздами», если уж не повезло попасться им на глаза и под горячую руку, не подвела. А ещё очень помогли бумаги, что рассыпал при входе в кабинет военврач первого ранга. Белова с Костаковой не зря трудились — и статистика, и описания операций увлекли одинаково и хирурга, и организатора военного здравоохранения, они склонились над ними, тыча пальцами и обсуждая крайне возбуждённо, пока товарищ генерал-майор, явно остро чувствуя себя не в своей тарелке, освобождал тарелку с конфетами и посуду с коньяком. А потом и кабинет Покровского освободил, отправившись, наверное, с ревизией на кухню.
Ильину, Губермана и Гранина отпустили раньше — работа не стояла, шла своим чередом, раненым, как это всегда бывало, было плевать на все на свете комиссии. Оксана задержалась — они вспомнили с Данайтисом общих знакомых с Финской, даже того самого старого фельдшера Ивана Арнольдовича Белякова, от которого дивврач передал нам с ней пламенный революционный привет. У нас даже на душе потеплело — жив, старик, работает в той же поездной бригаде. Владислав Осипович вспомнил, что начальник эшелона с кем-то из его команды просил передать письмецо и для меня, и от этого тоже стало приятно — товарищ майор, Пётр Григорьевич Панасенко, которого мы тогда порадовали известием о внуке, тоже был жив и здоров. Словом, дальше заседание комиссии уже больше походило на семейные или дружеские посиделки, даже несмотря на то, что часть заседателей была в таких высоких званиях. Покровский вообще с трудом удерживал лицо — так оно хотело вытянуться, когда Данайтис начал хохотать над привычными нам, и, как оказалось, ему, поговорками Оксаны Палны.
А когда начали расходиться, а по коридорам госпиталя стали гулять ароматы близкого обеда, Владислав Осипович, взяв меня под руку, сказал:
— А проводите-ка меня, Иван Николаевич, в комнату, где вы проживаете. Хочется, так сказать, лично оценить условия быта молодых врачей.
Только вот глаза его давали понять, что до условий и до быта, как и до всех остальных молодых врачей, ему не было никакого дела.
— Разумеется, пойдёмте, — указал я рукой.
Каморка под лестницей его удивила.
— А что, шкафы закончились? — спросил он, понимая брови, когда я открыл дверь в свою узкую келью.
— А я в быту неприхотлив, — улыбнулся я в ответ на немудрёную шутку дивврача.
— И сколько вас тут проживает? Двое? С супругой? — он осмотрел небогатый, мягко говоря, интерьер.
— Нет, тут мы проживаем с сержантом Чарным, который руководит санитарной службой госпиталя. Но только до воскресенья — им с молодой женой комнату выделили в общежитии, — пояснил я. И, удивив себя самого, продолжил, — А мы с Оксаной Павловной пока не успели расписаться.
— Ого… — кажется, он тоже удивился, и больше своей реакции, чем моему откровению. — Товарищ военфельдшер решилась-таки?
Я уселся на свою койку, зажигая керосинку, а он опустился на Колину. В неровном свете огня лицо его казалось подрагивающим.
— Тогда, на Финской, многие командиры были бы счастливы назвать её женой. Некоторых я знавал лично, хорошие бойцы… были… Но Оксана никогда и ни с кем… — он замолчал, будто подбирая слова. — Она работала и воевала так, будто спасение раненых и уничтожение врага было единственным смыслом её жизни. Отрешённо, самозабвенно. И на ухаживания не реагировала никак.
Он говорил тихо, размеренно. Пощёлкивал фитиль керосинки. Я молчал.
— Там потом какой-то из не дождавшихся её благосклонности слух распустил, что, мол, все, кто к Оксе клинья подбивать станет, двух боёв не переживут. Говорили, так оно и выходило.
— Мы вышли из окружения на том берегу Днепра. Наш ПМП раскатали артиллерией и танками. Мы с Тимофеевым, которого вы осматривали утром, вытащили их с Лидой, женой сержанта Чарного, из леса, в котором фашистов было больше, кажется, чем деревьев, — я смотрел на плясавшее в стеклянной колбе пламя. Молчал теперь он. — Потом три сотни вёрст по захваченной врагом земле Украины. Лесами, болотами, и так, через деревни, прямо через отряды фашистов. Потом переправа через ночной Днепр под огнём. Туман, как молоко…
Видимо, то, как разгоралось отражение пламени в моих глазах, давало понять дивизионному врачу, что молодой хирург, живший под лестницей, говорил правду. И что он, этот странный парень с невозможными навыками, очень редко с кем той правдой делился. Данайтис склонился ближе, уперев локти в колени, крепко сжав кисть правой руки левой. Молча.
— Мы теряли боевых товарищей, друзей. Много. Мы слишком часто ходили под смертью. Мы только под ней одной и ходили, кажется. Наверное, поэтому она решила наплевать на все слухи и сплетни прошлой войны. А я сроду не обращал внимания на то, что говорят другие. До той поры, пока те разговоры, те сплетни не начинали мешать жить тем, кого я…