Страница 21 из 77
— Значит, правильно говорят: «Если больной очень хочет жить — медицина бессильна!», — с важным лицом изрёк я привычный в моём времени тезис, разводя руками.
Первым заржал Гавря, за ним — Владислав Осипович, и скоро уже вся палата смеялась. Даже Оксана прыснула совсем по-девчоночьи, в кулак, забыв про свой привычный суровый вид геройского военфельдшера.
— Бардак! Форменный бардак! Приказываю пропустить немедленно! — раздалось из коридора.
И я клянусь, я услышал, как тяжко вздохнул Данайтис, потерев переносицу.
— Видимо, товарищ генерал-майор освободился. Сейчас начнётся… комиссия, — чуть протяжно предположил он.
И оказался прав.
— Где? Веди! Что значит «не можешь»? Встать! А… Сядь, товарищ. Я сам найду.
То, как резко изменился голос, давало понять: генерал, видимо, начал привычно «строить» постового из Колиной инвалидной бригады. Но там тоже рук-ног у некоторых был недобор. Утром на стульчике за тумбой сидел сержант Джураев, если я не ошибся. Встать он мог, но ненадолго — нога у него была только одна, правая.
— Вот вы где! Ну, что тут? Почему стены не покрашены? — деятельно зашёл в палату тот, кого выпустили с Энгельса, или куда там вчера пригласил его Паньков.
— Андрей Игоревич, я прошу вас, чуть тише, — спокойно, но твёрдо проговорил Данайтис. — Здесь советские бойцы после операций, тяжелейших. Им требуются покой и тишина.
А я смотрел на генерала и понимал, своими глазами видел: покой нам всем только снился, притом явно зря. В воздухе, как говорил наш ротный, запахло кренделями, суровым начальничьим разносом и, вероятно, даже «губой». Хотя о том, была ли сейчас в Красной Армии гауптвахта, я не знал, и даже Ванина память молчала — видимо, не успел ознакомиться за такое краткое время службы. Но, судя по багровевшему генералу, мы имели все шансы освежить познания и в устройстве армии, и активной лексике, и уже вот прямо сейчас.
Андрей Игоревич набирал воздух, хватая его по-жабьи широким ртом, так, будто собирался оглушительно чихнуть. Но это, конечно, вряд ли.
— Товарищ генерал-майор. Я рекомендую освободить палату и проследовать в кабинет начальника госпиталя. Мы завершим осмотр и прибудем с документацией в течение двадцати минут, — голос хирурга, подкреплённый острым и твёрдым, как скальпель, взглядом, давал понять, что поступить нужно именно так, и никак иначе.
Про звание Данайтиса я ничего не знал. И, вероятно, это сближало нас с генералом.
— Двадцать минут. Время пошло! — рявкнул тот сдавленным голосом и вылетел за дверь.
— И ты пошёл, — неожиданно проговорил Владислав Осипович, от чего все в палате, включая раненых, фыркнули, хмыкнули или закашлялись. — Пойдёмте и мы, коллеги. Проводите, пожалуйста, товарища генерала до вашего кабинета.
Он посмотрел на Покровского со вполне искренним сочувствием. Тот кивнул и вышел вслед за шумным начальником комиссии, который уже распекал кого-то в коридоре за внешний вид.
— Ну и как это понимать⁈ — рёв Андрея Игоревича едва не смёл нас обратно за дверь кабинета главврача, когда по истечении обещанных двадцати минут, вся команда добралась сюда.
А ещё в воздухе, помимо начальничьих кренделей, ощутимо пахло коньяком. Видимо, спирт, как социалистическую собственность, Николай Сергеевич решил не тратить, обойдясь исключительно частной, из гастронома или спецраспределителя. На столе возле знакомого блюдечка с конфетами стояли початые бутылки «Отборного» и «Юбилейного».
Первыми входили Серафима и Оксана, согласно правилам этикета, которые и в это время работали, и основной удар пришёлся на них. Но у нас был в рукаве козырь. Бубновый туз. Четыре аж бубновых туза.
— Здравствуйте, товарищ генерал-майор, — негромко сказал Данайтис, входя следом за онемевшими женщинами.
Но на этот раз онемели не они.
Когда Владислав Осипович снял, выйдя из палаты Тимофеева, халат и передал его, аккуратно сложив, замершей Свете Костаковой, обалдели, говоря деликатно, все в коридоре, даже проходившие мимо раненые.
На петлицах хирурга, на обычной гимнастёрке полевой формы, были те самые чаши со змеями. И ромбики. По две штуки. Дивизионный врач, генерал-майор, а то и целый генерал-лейтенант медслужбы! И вот теперь на эти четыре бубновых туза смотрел, будто сдуваясь на глазах, Андрей Игоревич.
— Я не претендую на роль начальника комиссии, — успокоил его Данайтис, подходя к столу и жестами подзывая меня, Ильину, Губермана, Гену и почему-то Оксану. — Видимо, вышла какая-то накладка, и вас не предупредили. А мне, к сожалению, не выпало случая доложиться по форме. Зато выпало много работы. Очень много…
Складки, прорезавшиеся глубже на его лице, подтверждали — свежий и бодрый вид с утра был маской, привычной для профессионала высочайшего уровня. Но объём проделанной работы маска не убирала, а лишь чуть скрывала, и то не всегда.
Генерал-майор кивал, не сводя глаз с чужих петлиц, и на вполне очевидный намёк о том, что кто-то орёт и докапывается до некрашеных стен и неподшитых к пижамам подворотничков, а кто-то работает, не среагировал.
— Но, полагаю, мы можем приступить? А где Иван Аркадьевич? — уточнил у Покровского дивврач.
Ванько, товарищ военврач первого ранга, вошёл в дверь, будто только этого вопроса и дожидался. В руках у него были бумаги, много. Но почти все из них он рассыпал, когда увидел Данайтиса в форме. Видимо, звание коллеги, направленного на помощь с двумя бригадами хирургов, было тайной и для него. Хотя, в документах раненых тоже много где оставались пустые поля. Не прочерки, не пометки «по данным медальона», а просто пустые графы, которые, судя по всему, планировали заполнить позже те самые «коллеги» из тех двух «бригад усиления». Ну и суматоха же, наверное, была там, в Воронеже при погрузке и потом, в дороге, раз никто из высокого начальства не успел озаботиться, что же это за врачей им прислали. И сколько же работы на самом деле выпало этому невысокому человеку с тонкими губами и усталыми глазами… А он ведь ещё мне потом помогал.
— Ну вот, теперь все в сборе. Приступим, коллеги, — видно было, что командовать ему было не привыкать.