Товарищ военврач IV

Глава 5 Наш паровоз

Мы сидели в кабинете главврача, но это была не ожидаемая для таких собраний морально-эмоциональная подпитка-накачка, когда всем присутствующим доносилась важность и значимость текущего момента и их роли в нём, а, скорее, что-то вроде производственного совещания в каком-нибудь закрытом конструкторском бюро.

Старики примчали, на трёх ногах на двоих, не считая костылей, ещё по-тёмному, но им пришлось ждать почти час — меня подняли раньше на экстренную. За этот почти час деды́ извелись сами и до белого каления довели невозмутимого обычно Колю — так им не терпелось «предъявить дохтуру Николину чирчёж». На листах ватмана, которые они разворачивали, как златотканые хоругви, были изображены детали и схемы, на первый взгляд ничего общего с моими почеркушками в тетрадке не имевшие. Но на второй — это были точные технические рисунки тягового и шарнирного протезов. Пантелеич, тяжело дыша, уверял, что через два дня, три от силы, «можно будет мерить, ага. Божились мужики, что сладят — дело-то какое небывалое! Да и это, слышь-ка… Старший лейтенант один пришёл к нам, прям ночью. Картинки все на фотоаппарат заснял, покивал так важно, да сказал, чтоб если вдруг чего не так пойдёт — враз тебе доложили, а ты, стал быть, ему. Сказал, что Васин его фамилие».

Теперь ватманы висели на левой от входа стене кабинета начальника госпиталя, и казалось, что товарищ Сталин с простенка между окнами смотрит задумчиво именно на них.

— Вот такие дела, товарищи, — резюмировал Покровский. — Николин продолжает выдавать рационализаторские предложения одно за другим, чекисты всемерно помогают, и дело идёт небывалыми даже для советской медицины темпами. На ноги поставлено ещё трое ампутантов, к концу дня до десятка счёт дойдёт. А если с этими шарнирами заводчане не подведут — вовсе хорошо будет.

Коллеги кивали, поглядывая на меня с улыбками, и это были не кисло-протокольные, а по-настоящему добрые и ободряющие, дружеские. И тут затрезвонил на столе телефон.

— Покровский! — сообщил в трубку начальник госпиталя.

Я придвинул ему ближе лист бумаги, Серафима — стакан с остро очиненными карандашами, один из которых он тут же подхватил и начал строчить. Судя по тому, что на третьем или четвёртом слове грифель треснул, а Николай Сергеевич хирургическим жестом молниеносно забрал у Ильиной из рук следующий, сбросив предварительно сломанный — говорили в трубке что-то очень важное.

Мы с Геной Граниным и Ваней Губерманом смотрели на него.

— Покровский принял, товарищ Ванько! Обеспечим! Отбой связи.

Он едва успел положить трубку, пробегаясь глазами по строчкам, как аппарат заголосил снова.

— Покровский! Да, знаю, из «девяносто второго» только что озаботили. Спасибо, что продублировал, Василий Кузьмич! Разгони там у себя всё, что можно, освободи площадку. Опять с колёс работать придётся. Да, сразу один под парами держать, чтоб дальше отправить раненых. Спасибо, дорогой, спасибо. Отбой связи.

Мы молчали, ожидая команды. Было ясно и без подробностей, что на станцию, где руководил Василий Кузьмич Банкин, комендант, ожидалось прибытие военно-санитарного поезда, о чём предупредил не дежурный, как обычно, а лично товарищ военврач первого ранга Ванько, Иван Аркадьевич, человек важный и суровый. Это за его подписью висел на стене кабинета приказ, где было велено обеспечить возвращение в строй не менее восьмидесяти процентов раненых.

— Коллеги, из Воронежа отбыл ВСП с тяжёлыми, — начал Покровский. — Много полостных, минно-взрывных. К ним доставили с Брянского. Приказано объявить тревогу, подготовить носилки, перевязочные и операционные…

Приказы были типовыми, каждый раз одинаковыми. Но не каждый раз звонил сам Ванько. Видимо, что-то или кто-то в этом эшелоне одинаковым не был. Сообщили ли об этом Николаю Сергеевичу, по лицу его понятно не было, но это и значения не имело.

— Сколько у нас времени? — уточнил я.

Все подняли на меня глаза. Ильина — с удивлением, вроде как: «что за вопросы, кто ж знает? От Воронежа и шесть часов идти могут, и все десять — как на путях будет». Покровский — чуть прищурившись и сведя брови, будто ему вот конкретно сейчас головной боли вполне хватало и без отдельно взятых энтузиастов от хирургии и, как недавно выяснилось, протезирования.

— Сказано — шесть часов, — ответил он, решив, наверное, что что хуже не будет.

— Мне нужно позвонить, — твёрдо сказал я. И он устало прикрыл глаза, поняв, что ошибся.

— Не удивил. Валяй, — главврач подвинул аппарат ближе ко мне. — Приказываю военврачу третьего ранга Николину обеспечить оперативную подготовку ко встрече военно-санитарного поезда. В полномочиях, кхм, не ограничиваю.

А вот он меня как раз удивил. Вот что значит опыт организационной работы: одной фразой и руки мне развязал, и язык, и полномочиями какими-то наделил, и ответственностью поделился. Да от души так.

— Васин! — отозвалась трубка. Старлей либо не отходил от неё, либо в Тамбовской госбезопасности был целый набор этих Васиных. Хотя голос, вроде, похожий. Что ж за ерунда-то лезет в голову?

— Николин, «четырёхсотый». Прошу срочного содействия!

— Слушаю.

— В течение шести часов ожидается прибытие эшелона на станцию. Необходимо срочно установить на площади у путей армейские палатки, большие. Схема размещения: две по краям, четыре — по центру, в два ряда, одна за другой, соединены проходом. Обеспечить четыре центральных палатки электрическим освещением, все шесть — отоплением. Нужна полевая кухня с двумя баками воды, рядом с центральными палатками.

— Принял. Что-то ещё? — отрывисто уточнил Васин.

— У меня всё. До прибытия раненых будут работать плотники, возможно, что-то понадобится им.

— Старшим на площадке будет товарищ Паньков, он сам найдёт вас, Иван Николаевич. Окажет содействие.

— Спасибо огромное, товарищ Васин! — искренне поблагодарил его я.

— Не за что, товарищ Николин. Служу Советскому Союзу. Отбой.

— Коль! Зину и Ненашева! — гаркнул я, повернувшись к закрытой двери, да так, что даже Ильина, сидевшая напротив, вздрогнула. За дверью раздался топот.

— Ого, — только и проговорил Покровский, потирая виски.

К тому времени, как в кабинет едва ли не на руках у Плетнёвой влетел Кондратий Степанович, передо мной уже лежал очередной листочек с чёрточками. Называть это чертежом, особенно в сравнении с той красотой, что принесли деды́ с утра, было как-то совестно.