Страница 11 из 77
— Навроде как пояс для чулок, — плотник толкнул локтем Сухорукова и хихикнул.
Тот не среагировал, следя за грифелем. Он уже, кажется, мысленно был на каком-то «Комсомольце», прикидывая, как станет объяснять тамошним токарям, что конкретно от них требуется, и на подначку старого друга не повёлся.
— Да как угодно можно называть, — я пожал плечами. — Вот тут — шарнир: четыре пластины на одной оси. При сгибании протеза — в этом положении будет нога, при разгибании — вот в этом, в крайнем.
Схема «полицентрического колена» была довольно простой, сложнее, кажется, объяснять, чем сделать, и никаких трудностей, вроде сверхточного сверления или нанотехнологий, там не было и близко. Ось, шайбы и втулки, латунные или бронзовые. При выпрямлении протеза в колене он жёстко фиксировался, исключая падение при опоре на ногу, при переносе веса — становился короче, смещаясь вверх на пару сантиметров, и ногу не приходилось ни подволакивать, ни обводить кругом, и за землю она не зацеплялась носком.
Я рисовал и пояснял, и чем дальше, тем больше понимал, что старики не просто слушают — они уже видят эти детали, уже прикидывают, из какой стали точить, какую древесину брать. Два старых мастера склонились плечом к плечу над детской тетрадкой и молча слушали то, что я говорил. И в их глазах горел тот самый огонь, который я так часто замечал у коллег-хирургов, столкнувшихся с новым способом решения интересной задачи, ответом на которую была чья-то жизнь.
Теперь за бороды ухватились сразу оба старика.
— Это где ж такое видано? — первым выдохнул Пантелеич, а закивал уже Ненашев.
— Не поверите — во сне видал, — сделал я очень честное лицо. — Про Менделеева слыхали? Про Дмитрия Иваныча?
Они подняли на меня глаза, одинаково полные обиды, вероятно, собираясь опять попенять за хамство, и сообщить, что химию изучали ещё тогда, когда мои дед с бабкой ходили пешком под разные столы в разных городах. Но сказать я им ничего не дал.
— Вот и тут та же самая история! Только он, говорят, перед сном коньяку употребил лишку или портвейну, не помню точно, поэтому ему во сне рецепт водки и привиделся. А я-то на трезвую голову ложился, вот и приснилась нога… Кто на что учился, короче!
По лицам стариков было понятно, что они ждали какого-то другого объяснения, про периодическую таблицу, например. Но уж как смог. Дети захихикали, а Серёжа, кажется, даже рот открыл, чтобы спросить что-то про водку, но вовремя передумал. Умный парень, боец, разведчик.
— Ладно. Кондраша, пойдём-ка до Васьки Косого дойдём. Он-то башковитый, во всей этой технике сильно понимает, получше нашего, — засобирался старший Сухоруков.
— Получше, точно. Давай, Федюня, сходим, — помогая ему встать, согласился старый плотник. — Пока нам доктор не нарисовал тут, в запале, как вместо руки сразу пушку аль пулемёт присобачить, а вместо ног — гусеницы, как на «Сталинце»…
— А это мысль, — я сделал вид, что задумался. — Гусеницы, говоришь?..
— Да ну тебя к Богу! — отмахнулся Ненашев, улыбаясь в бороду. — Пойдём-пойдём, пока он тут нам, старым дурням, крылья Сталинских соколов не надумал на спину прибивать. А то у него вишь какая фантазия богатая, кованый топор?
Они вышли, оживлённо переговариваясь, и я услышал, как Пантелеич, хромая по коридору, говорил плотнику:
— Ты гляди, тетрадку-то надёжно прячь! Это ж какая подмога людя́м да Красной Армии выйдет, если руки-ноги оторванные на деревянные да железные менять выйдет⁈
— Чем дедов-то напугал? — спросил Коля, когда мы все снова встретились за обедом.
— Чего это я напугал-то опять? — удивился я, оторвавшись от чудесных наваристых щей товарища Плетнёвой. Вчера, кажется, были они же, и тоже волшебные, но сегодня вкус был ещё ярче — настоялись, наверное.
— Ускакали вприпрыжку, озираясь. Плотник-то одноногому всё на ухо шептал, что, дескать, вокруг госпиталя да их цеха чекистов — как пчёл возле улья, и велел какую-то тетрадку на ходу не вынимать, хотя тот всё рвался проверить там чего-то, — с видом заговорщика поведал Чарный.
— А у тебя у́хи-то, знать, как у осла могут вытягиваться? — заметила Оксана, хмыкнув. — Всё-то ты слышишь!
— Ну так служба такая, — задрал нос санитарный казак, но тут же дёрнулся, когда Лида мазнула ему по носу ложкой, измазанной в сметане.
— Ну чего ты, Лид, — обиженно протянул он, пробуя стереть сметану пальцем, но только размазав её по носу и по щеке.
— Обеденный перерыв потому что, Коль! Ты хоть на обеде-то забудь про службу. Когда пищу принимаешь — думать надо о том, как вкусная еда для здоровья полезна. А если думать за едой про работу — так можно и до язвы дообедаться, и даже тёти Зинины разносолы не помогут, — с удивительным для беременной спокойствием ответила она.
— Во! Золотые слова! А ещё: когда я ем — я глух и нем! — резюмировала товарищ Смирнова, и тоже было потянулась ко мне своей собственной сметанной ложкой, но со мной такой номер не прошёл. Я схватил ложку ртом, чудом не треснувшись зубами по алюминию, и выдернул из пальцев Оксаны, мотая головой и рыча.
— Мать честная! Ну всё, одичал мужик! Вот как есть одичал! — всплеснула руками проходившая мимо Плетнёва. — Ох, помяни моё слово, Окся: доведёшь ты его, так доведёшь, что потом два дня ходить не сможешь!
— Это почему? — удивлённо округлила глаза Лида, помогая Коле стирать сметану со щеки марлевой салфеткой.
— Это потому как ноги держать не будут! Ох, знаю я их, таких, у кого глаз волчий да острый, — взор завпищеблоком затуманился, видимо, от каких-то сугубо личных, но явно приятных воспоминаний.
— Да ну тебя к чёрту, хлеборезка! Иди уже к горшкам своим, нечего мне тут молодёжь плохому учить! — рассмеялась Оксана. И добавила уже тише, другим голосом, глядя прямо на меня. — Или хорошему…
И ждать воскресенья, новоселья Чарных, враз стало ещё нестерпимее.