Порочный

29

Герман

Да, блять! Мы их порвали!

— Да, мать их! Да-а-а! — рычит Муравьёв, налетая на меня и запрыгивая мне на спину.

Сирена тонет в оглушительном рёве трибун. На табло — разница в восемь очков. В нашу пользу. В нашу, мать его, пользу!

Кровь, накачанная адреналином, несётся по венам, перед глазами слегка плывёт. Сердце шарашит, мышцы все вибрируют.

Я ору в ответ, стискивая Женьку в захвате, когда он слезает с меня. В следующую секунду нас обступает остальная команда, сбиваясь в плотную, орущую кучу. Мы толкаемся, орём до хрипоты, выплёскивая ту яростную радость, которая всегда накрывает после жёсткой силовой игры. Тело ломит, лёгкие горят огнём, но это чистый, ни с чем не сравнимый кайф. Мы порвали их.

Когда мы наконец расцепляемся и вываливаемся с площадки в коридор, нас уже поджидает толпа. Куча девок верещат так, что оглохнуть можно.

На меня тут же кто-то вешается, чьи-то руки скользят по влажным плечам. В нос бьёт приторная смесь сладких духов, и после резкого запаха пота в зале, от этого начинает мутить.

Какая-то девица прижимается грудью к моей руке, стреляя глазами и пытаясь что-то прошептать на ухо, но я молча, почти на автомате, отстраняю её в сторону.

Никита равняется со мной по пути в раздевалку.

— Гера, ты видел? — Тонаев скалится, довольно утирая мокрое лицо краем такой же мокрой майки. — Я пас комиссию из сборной. Когда ты ту трёшку засадил во второй половине, главный аж подскочил. Они там кивали, переговаривались живо так. По ходу, ты в составе, брат. Реакция у них была сто пудов положительная.

Я коротко киваю, принимая информацию. Ради этого сегодня все жилы и рвались. Я выложился на двести процентов, чтобы заинтересовать этих ребят.

Но вместе с чувством выполненного долга внутри начинает ворочаться что-то мерзкое. Царапающее и раздражающее.

Я ловлю себя на том, что вспоминаю, куда смотрел весь матч. Не на комиссию, мать её. Мой взгляд раз за разом улетал выше, в седьмой сектор. На те самые три пустующих места, которые я специально приказал парням из студсовета никем не занимать и держать свободными.

Они так и пропустовали всю игру.

Она не пришла.

Челюсти непроизвольно сжимаются так, что желваки начинают ныть. Какого хрена меня это вообще задевает? Да насрать. Не пришла, и хер с ней.

— Слышь, Гера, — Тонаев толкает меня плечом, возвращая в реальность. — Мы сегодня на заброшку едем. Там на озере уже наши всё подготовили: бухло завезли, аппаратуру, девчонки сейчас подтянутся. Надо отметить по полной. Ты с нами?

Ещё утром я бы, скорее всего, отказался. Поехал бы домой, чтобы банально отлежаться после вчерашнего пиздеца с температурой и... просто поехать домой.

Но хули там делать, дома-то?

— Конечно, с вами, — цежу сквозь зубы, толкая дверь раздевалки. — Едем.

В раздевалке после душа меня окутывает возбуждённый гул. Едва натягиваю джинсы и футболку, дверь резко распахивается и на пороге появляется Михалыч — наш главный университетский тренер. Шум мгновенно стихает, парни оборачиваются. Михалыч обводит нас тяжёлым, но явно довольным взглядом, останавливаясь на мне.

— Молодцы, парни, — басит он. Затем делает шаг ко мне, хлопает по плечу и многозначительно подмигивает. — Свиридов. Жди звонка на днях.

Тренер выходит, и раздевалка снова взрывается рёвом. Я усмехаюсь, чувствуя, как внутри тугим узлом сворачивается удовлетворение. Сделано.

С интересом и наслаждением представляю лицо отца, когда он осознает, что я и без его бизнеса и его поддержки чего-то стою. Осталось её с трастом решить и пойдёт он на три буквы.

Через полчаса мы уже грузимся в мерс Женьки Муравьёва. В салоне играет долбящий бит, через приоткрытые окна тянет прохладой. На заднем сиденье мы с Никитой и Деном пускаем по кругу бутылку вискаря прямо из горла. Алкоголь обжигает пересохшее горло, приятно расслабляя гудящие после игры мышцы.

— А вы видели рожу их центрового, когда Гера ему блок поставил? — ржёт Ден, утирая губы тыльной стороной ладони и передавая бутылку мне. — У него там чуть слёзы не брызнули!

— Да пошли они, пижоны ебучие, — отзываюсь я, делая глубокий глоток. Жидкость прокатывается внутри горячей волной, оседая в желудке.

— Суки, вы можете там не так смачно чавкать? — рычит с водительского Женька, нервно дёргая руль на повороте. — Я тут, блять, как проклятый баранку кручу, а они бухают! Дайте хоть понюхать!

— Терпи, на месте нагонишь, — ржёт Тонаев, хлопая Муравьёва по подголовнику. — Мы тебе прям с порога зальём.

К треп-хате, устроенной на недостроенной заброшенной лодочной станции, я всегда относился с некоторой брезгливостью. Но в последнее время наши тут хорошо обустроились, всякий сброд теперь не таскается. Менты тоже не суются.

Парни из тусовки давно притащили сюда генератор, так что из выставленных колонок рубит плотный бас, заставляя вибрировать голые бетонные стены, разрисованные граффити. Вокруг десятка полтора припаркованных тачек, кто-то уже жжёт костёр у воды. Движ в самом разгаре.

Я стою у бетонной опоры в полумраке, цедя виски уже из пластикового стакана. Алкоголь ложится ровно, притупляя физическую усталость, но ту занозу в голове, которая осталась после вида пустых кресел, почему-то не берёт. И это пиздецки бесит.

— Герман, — томный голос с придыханием раздаётся рядом.

— Привет, Ната.

Девчонка прижимается ко мне всем телом, плавно покачивая бёдрами в такт музыке. Её руки по-хозяйски скользят по моей груди, забираясь под расстёгнутую куртку.

— С победой, чемпион, — мурлычет она, запрокидывая голову и касаясь влажными губами моей шеи.

Моя рука на автомате ложится на её обтянутую узкими джинсами задницу. Лениво сминаю податливую ягодицу, прижимая девчонку чуть ближе. Вроде бы всё как всегда. Горячая девка, алкоголь в крови, адреналин после игры. Бери и тащи в тачку или в ближайшую тёмную комнату на втором этаже.

Но... ничего.

Внизу живота даже не ёкает. Я смотрю на её приоткрытые губы, на то, как она трётся об меня промежностью, и понимаю, что мне тупо влом. Вообще не тянет. То ли вчерашняя температура с этим грёбаным вирусом всё ещё даёт о себе знать, выжигая физические силы, то ли организм просто не успел восстановиться после матча.

Да, блять, точно из-за температуры. Просто устал, слабость ещё осталась, вот и не торкает.