Порочный

24

Герман

— Гера, твою мать! — Муравьёв, тяжело дыша, сгибается пополам и упирается руками в колени. — Это фол в нападении, ублюдок. Ты мне рёбра решил переломать?

— Ноги качай, дрищ, — тоже восстанавливаю дыхание, растирая ноющее плечо. В моём голосе нет ни капли сочувствия, только насмешка, и Женьку это дико бесит. — Стоишь в защите, как первокурсница на вписке: вроде и ломается, но ноги уже раздвинула.

С трибуны раздаётся гогот Тонаева, который лениво крутит на пальце запасной мяч.

— Жек, смирись, он сегодня бешеный, — тянет Никита, спрыгивая на паркет. — Слышь, лев, ты кого там на куски рвёшь в своей берлоге, что на площадке такой агрессивный? Мы тебя в клубе уже неделю не видели. Говорят, ты девку в хате запер и… ну ты понял.

Подхожу к скамейке, подхватываю бутылку с ледяной водой и делаю несколько крупных глотков. Холодные капли стекают по шее, скользят по влажной, разгорячённой груди и животу, смешиваясь с каплями горячего пота, что падают с волос.

— У меня сейчас индивидуальные тренировки, — усмехаюсь, вытирая губы тыльной стороной ладони.

— О-о-о, — Муравьёв оживляется, забыв про отбитые рёбра. — И как? Жёсткий партер? Или классика? А то мы вчера с Алиной из эконома в тачке закрылись... Я тебе говорю, у неё глотка — просто бездна. Только визжит громко.

Кривлю губы в снисходительной ухмылке. Их болтовня кажется мне абсолютно пресной. Дешёвые победы, легкодоступные девки, которые сами вешаются на нас и теряют трусы, когда видят наши тачки. Я сам не понял, в какой момент это стало раздражать, хотя вроде бы недавно меня это вполне устраивало. Как и бездонная глотка Алины.

В голове картинкой всплывает Майя. Её расширенные от ужаса глаза, стоит мне сделать к ней шаг, подрагивающие пальцы и сжатые губы. От неё фонит желанием забиться в угол, но мне почему-то кажется, что переступи я наши чёртовы договорённости, она будет вполне себе покорной.

От этих мыслей внизу живота тяжелеет. Чёрт, я слишком давно не трахался, раз при воспоминании о шоколадных глазах Котёнка меня начинает разматывать.

Вчера после того, как я увидел сообщения этого ублюдка, её сводного брата, а потом её затравленное выражение лица, захотелось до хруста в костях сжать её в руках, чтобы перестала трястись. Какого хрена она так боится? Она должна бояться только меня. А если других — меня бесит!

А ещё бесит то, что меня шарахнуло такой реакцией вчера. Не должно ведь было. Потому что кто она мне? Никто. Просто девка, такая же, как и остальные. Только с мозгами, которые я в данный период удобно использую в своих целях. Всё.

— Твоя Алина даёт всей первой линии нападения, Жек. Мог бы и не напрягаться, — швыряю пустую бутылку на скамейку.

— А у тебя там что, эксклюзив? — ржёт Никита, подходя ближе. — Целка-невидимка, которую нельзя выводить в свет? Давай колись, Свиридов. Сглатывает или выплёвывает?

Ленивая расслабленность слетает в долю секунды. Делаю резкий шаг вперёд, выхватываю мяч из рук Тонаева и с силой впечатываю его тому прямо в грудину. Он отшатывается, закашлявшись.

— Следи за метлой. — Агрессия, которую я только что сбрасывал в кольцо, снова затапливает вены. — То, что моё, обсуждению не подлежит.

Никита поднимает примирительно руки, но смотрит с удивлением. И да, это внезапно тоже бесит.

— Ну, блин, Гера, предупреждать надо, что всё не как обычно, — дёргает плечом. — Нам-то откуда знать.

— Всё как обычно. Просто хватит трепаться. Играем.

Да, всё вполне как обычно. Просто Котёнок — мой личный проект, скажем так. Отсюда и причина клокочущей в груди тёмной ярости, которую я с удовольствием выплёскиваю на придурков через мяч следующие сорок минут без остановки.

В душевой, пока стою под потоками воды, снова пытаюсь растянуть саднящую дельту. Боль становится уже совсем нехорошей, особенно после прострела во время последнего броска, а через три дня игра. По опыту знаю, что так быстро не пройдёт, а мне на игре нужно быть в максимальной форме.

Поэтому, едва сажусь в машину, набираю Таше.

— Привет, Герман, — отзывается она, сняв трубку. Вокруг неё шумно, наверное по улице где-то топает. — Соскучился?

— Ага. Подъехать можешь сегодня?

— К тебе или ко мне забежишь?

— Ко мне, Таш. Часов в шесть вечера.

— Соскучился по мне или по иголочкам?

— По этим штукам, что ты любишь втыкать в меня, я точно не соскучился, но нужны мне именно они. Я еду через твой район. Подхватить?

— Ой, Герман, ну ты тоже любишь в людей втыкать кое-что, что ж теперь, — хихикает, сучка. — Давай я сама, а то не дома. Забегу в кабинет за иголками и маслом и к тебе.

— Жду.

Мы знакомы с песочницы, она старше меня на три года. Мать Таши долго работала у нас горничной, когда мы жили в загородном доме, и мы всё детство проносились вместе по двору. Когда повзрослели, был даже момент, по глупой пьяни, когда мы в один вечер технично решили проблему девственности друг с другом, чтобы не париться. Поржали, забыли и с тех пор остались просто отличными друзьями, которые знают друг о друге многое.

Сейчас Таша — отличный массажист и мануальный терапевт, к услугам которого прибегаю не только я, но и многие спортсмены. Её тонкие умелые пальцы умеют снимать мышечную боль получше многих лекарств.

Приезжает Таша ровно к шести.

— Привет, Гера! — Таша вваливается в прихожую моей квартиры и тянется обнять меня за шею, для чего с её ростом приходится вытянуться на носочках.

— Привет, Полторашка, — обнимаю её в ответ.

— Готов раздеться передо мной? — подмигивает Таша, скидывая свою объёмную куртку на пуф. От неё пахнет миндальным маслом и немного хвоей — привычные запахи аромамасел её массажного салона.

— Всегда. Ты же знаешь, — усмехаюсь и стягиваю через голову футболку.

Именно в этот момент из кухни со стаканом воды в руках выруливает Майя. Она замирает в полушаге от двери спальни, хлопая своими огромными глазами и переводя взгляд с меня на Ташу.

Я буквально вижу, как в её хорошенькой голове с громким щелчком складывается картинка. Вечер. Моя квартира. Эффектная девица, которая с порога велит мне раздеваться.

Она думает, что мы сейчас будем трахаться. Прямо здесь, пока она сидит в соседней комнате.