Порочный

Так проходят мои выходные — за книжками да конспектами. И в горестных мыслях. И тётя Люда, как назло, ещё дважды просит меня сбегать в магазин. Раз за дрожжами для выпечки, а второй раз за лавровым листом. Это всё стоит недорого, но когда каждая копейка на счету и понятия не имеешь, где взять ещё — бьёт по кошельку.

В воскресенье утром мне приходит сообщение от Германа. Он ведь говорил, что ждёт ответ “завтра”, то есть в субботу, которая уже прошла. Я вижу сообщение в предпросмотре, но не открываю, чтобы было не видно, что я прочла. Через час он звонит. Трижды. Но я не отвечаю.

Хотя, надо сказать, не раз в голове всплывает сумма, которую он озвучил за написание диплома. Я бы решила все свои проблемы, если бы могла такую заработать.

Но нет. Глупость. Договариваться с ним — всё равно, что подписать контракт с дьяволом. Там по любому будут детали, в которых он и будет крыться.

Утром в понедельник, когда я захожу на кухню выпить чаю, тётя Люда уже у плиты. Смотрю, что готовит кучу еды — и котлеты, и на винегрет наварила овощей, мясо на борщ поставила вариться.

Да и вообще она вся какая-то возбуждённая.

— Майя, я хотела с тобой поговорить, — садится напротив, пока я намазываю варенье на хлеб. — У тебя есть минутка.

— Да, минут пять-десять ещё есть, — киваю и откусываю кусочек.

— Помнишь Сашку? Внука моего.

— Угу.

— Он завтра приедет.

— О! Классно, — улыбаюсь. — Это ему уже сколько? Пятнадцать, кажется, мама говорила?

— Восемнадцать исполнилось месяц назад, — с гордостью говорит тётя Люда, и я вдруг замечаю, что она как будто нервничает. — Там невестка моя родит скоро, а у них квартира однокомнатная, Сашка здоровый лоб уже. А у меня двушка же. И к колледжу его ближе. Решили, что ко мне переедет.

Я проглатываю кусок и запиваю чаем. До меня медленно доходит, что математика не бьётся.

— Но ведь… во второй комнате живу я, тёть Люд.

— Майя, — вздыхает она. — Ну своя кровь-то ближе. Да и… знаешь, давай честно, девочка ты оказалась не такая и… ну… ты понимаешь.

Всё внутри обмирает. Желудок скручивается и подкатывает к горлу, а по спине бежит противная дрожь.

— Какая, тёть Люд? — спрашиваю тихо, а язык едва ворочается.

— А то ты не понимаешь, Майя. — Тётя Люда поджимает губы и на её лице отчётливо проступает почти брезгливость. — Видела я вчера, как ты из машины дорогой выпорхнула. Всполошенная домой заявилась, мужскими духами так пропахла, что на всю квартиру зарблагоухалась. Знаешь, девонька, быстро ты в столице освоилась, я тебе скажу.

— Да что вы… такое говорите! — шепчу поражённо. Поверить не могу в то, что тётя Люда такое подумала обо мне.

А что, собственно, она могла подумать? Из машины Германа я ведь действительно почти вывалилась, взмыленная была от страха. Но ведь ничего такого я не делала!

Но как же это объяснить тёте Люде?

Да, кажется, и не хочет она никаких объяснений от меня слышать. Выставить меня хотела, думаю я, давно уже. Вряд ли только вчера решение приняли они о том, что он тут жить будет. А так удобно можно от меня избавиться, обвинив.

— Ты ещё скажи спасибо, что я матери ничего не сказала! — повышает голос тётя Люда. — Со стыда бы она сгорела, что дочка вертеть хвостом в Москву укатила, а не учиться, как все думают.

Мне буквально воздуха не хватает. Я шокировано хлопаю глазами не в силах ничего сказать.

Это кошмар. Ужас просто.

— Но мне некуда идти, тёть Люд, — роняю обессиленно. Спорить с ней не могу и не хочу, у меня просто выбора нет. Пусть думает обо мне что хочет, только бы не выгоняла.

— Это не мои проблемы, Майя. Попроси этого на машине денег тебе дать, уж отблагодарить найдёшь как, много ума не надо, тем более, сама уже знаешь, что к чему.

Это так обидно. Так невероятно задевает, что хочется разрыдаться. И я правда уже на грани.

— У тебя времени до завтра, Майя. Утром тебе нужно освободить комнату. Мне до приезда Сашки ещё убраться там нужно.

Отвратительно. Убраться — словно после зачумленной. Надо же… Вот тебе и родственники. Один обокрал, другая выгнала, унизив.

У меня просто нет выхода. Его нет. Или остаться на улице, или вернуться в Воронеж, где меня в университет уже никто не возьмёт.

Смартфон на столе снова вздрагивает, и я вижу всплывшее сообщение от Германа.

“Котёнок, ты нарываешься. Или позвони, или потом не жалуйся”.

Чёрт.