Бессердечный

12 Кейд

От первой капли кофе, попавшей на язык, из меня вырывается стон. Кофе мне необходим: я не спал всю ночь, пытаясь избавиться от самого твердого в мире стояка.

Спасибо чертовой Уилле Грант.

Я слышал шорох ее одеяла в соседней комнате и задавался вопросом, что она делает. Ворочается? Скользит изящной рукой между своих красивых бедер?

Думает обо мне?

И я отмел идею облегчиться. Пока лежал, я обхватил ладонью свой толстый ствол и крепко сжал его. Остановился. Потому что самоудовлетворяться, думая о няне лет двадцати с небольшим, спящей через стенку, было чертовски отвратительно. Заставить ее сесть на край джакузи, хотя мы оба знали зачем, было уже достаточно плохо.

Боже. О чем я только думаю?

Я откидываюсь на кухонную стойку и прикрываю ладонью рот. Я теряю над собой контроль.

Будто в молодости я нарушал недостаточно правил – но тогда я был слишком занят тем, чтобы быть серьезным, – и теперь эта черта озорства проявляется во мне.

Это совершенно естественно. Уилла – дымовое шоу. Она и святого могла бы соблазнить. А я не святой.

— Доброе утро. – Она вальсирует по кухне, будто я призвал ее одной только силой мысли. Растрепанные волосы медного цвета собраны на макушке, а лицо свежее, отчего она выглядит ужасно молодой.

Но когда мой взгляд падает на ее грудь, все предостережения о том, что она слишком молода, обретают крылья и вылетают нахрен из моей головы. Ее сиськи задорно дразнят меня сквозь концертную футболку белого цвета из мягкого хлопка.

Я не назову группу, потому что все, что я вижу, – это очертания чертового пирсинга на сосках.

Она дразнит меня. Напоминает о том, как этот симпатичный бледно-фиолетовый купальник оказался между губами ее киски.

Ревность к купальнику – новое для меня чувство.

— Доброе утро, – выдавливаю я, злясь на себя больше, чем на нее, но все равно спрашиваю: – Бюстгальтеры ты тоже не любишь?

Она весело смеется, приподнимаясь на цыпочках в попытке дотянуться до верха шкафчика, где хранятся кофейные чашки. Мой взгляд скользит по ее напряженным икрам, подтянутым ногам, исчезающим в нежно-голубых коротких шортиках, по ее босым ступням, стоящим на моем полу. Есть что-то интимное в том, что Уилла находится в моем пространстве вот так. Без веской причины в виде Люка.

— Вот, я возьму эту. – Мне бы хватило шага, чтобы встать у нее за спиной и дотянуться до задней стенки шкафа. Думаю, обычно кружки не расходуются так быстро, когда их использую только я.

— Спасибо, – выдыхает она, опускаясь на ступни и задевая меня попкой.

Я быстро отхожу, ставлю кружку на мраморную столешницу и молю член не вставать, выставляя меня самым большим уродом в мире.

Наливая себе кофе, она говорит:

— Я совсем не против бюстгальтеров.

Уголки ее губ ползут вверх.

— Но обычно я в них не сплю. Просто пью кофе.

Она самодовольно прислоняется к столешнице.

— При Люке ты так же ходишь?

Она берет кружку обеими руками и делает неуверенный глоток, поглядывая в мою сторону.

— Нет. Обычно я дожидаюсь твоего ухода. Затем встаю и завариваю чашку кофе.

Я хмыкаю, чувствуя себя придурком, контролирующим ее внешний вид. Люк даже внимание не обратит. А я – придурок с головой в сточной канаве, который не может с собой справиться.

— Потом я возвращаюсь в свою комнату и надеваю трусики, – тихо произносит она, игриво поглядывая из-за кружки.

— Погоди. Ты только что сказала, что ждешь, пока я уйду, и только потом варишь кофе?

Ее бровь выгибается.

— Ты умнее, чем кажешься, Итон.

— Но я встаю в половину пятого.

Она пожимает плечами:

— Да. Это даже приятно. Я сижу на веранде и читаю свои грязные книжки. Спокойно. Я люблю утро, и поскольку я выхожу на работу в три часа ночи, то действительно могу им наслаждаться. Я ненавижу спать допоздна. Мне всегда кажется, что так зря тратится день.

— Зачем ты ждешь, пока я уйду?

Она смотрит на меня как на идиота:

— Потому что, если ты такой угрюмый с утра пораньше, мне бы не хотелось тебя видеть! Ковбои на ранчо, должно быть, тебя боятся.

Я хмыкаю. Так и есть. И именно это мне и нравится.

— Тебя беспокоят мои соски, Кейд?

Кофе брызгает у меня изо рта.

Бо́льшая часть летит в кружку, но не все. У меня мокрая рука и капли на бороде.

Уилла невинно моргает, и стук сердца отдается у меня в ушах.

Фальшивая невинность. Она знала, какую реакцию повлечет ее вопрос.

— Нет. – Я вытираю лицо и поворачиваюсь, чтобы поставить чашку обратно на стол. Мне нужно следить за словами, чтобы не показаться засранцем.

Я знаю, такое часто бывает, но с Уиллой мне хотелось бы этого избежать. Такое незнакомое чувство – хотеть кому-то понравиться.

— Просто это..

— Это забавно. Я подумала о том, как ты сказал мне, что видимые через одежду линии от трусиков – это не то, о чем следует беспокоиться, и вот то же самое я чувствую по поводу сосков.

Я моргаю.

Боже. Нет.

— Соски же есть у всех?

Я сглатываю, не видя выхода из ситуации. Она заперла меня в ящик моей собственной логики.

— К примеру.. – Ее ярко-зеленые кошачьи глаза опустились мне на грудь. – Твои я сейчас вижу.

Я прижимаю подбородок к груди, и, конечно же, соски выдают меня.

— И меня они совершенно не беспокоят. – Она намеренно медленно облизывает нижнюю губу, прежде чем скривиться в однобокой ухмылке.

Затем она поворачивается и идет обратно в спальню с поднятым над головой кулаком:

— К черту патриархат.

А я стою и провожаю ее взглядом. Любопытно, надела ли она трусики под эти мягкие свободные шортики, которые я с легкостью могу оттянуть в сторону.

* * *

— Нельзя совать туда пальцы, приятель. Или отрежешь их начисто.

— Папа, я знаю, что делаю. – Люк закатывает глаза и продолжает резать огурец самым глупым способом, который только можно себе представить.

Я хватаю нож и высоко поднимаю его.

— Слушай, держи его как следует, иначе рискуешь довести меня до сердечного приступа. Я хочу, чтобы ты научился резать правильно. Ты сказал, что будешь меня слушаться.

В качестве компромисса мне пришлось слушать его ужасную поп-музыку через динамик. Ту, что его маленькие друзья привили ему всего за один год в школе.

Сегодня вечер воскресенья, и я готовлю полноценный изысканный ужин. Люк мне помогает, потому что я отказываюсь воспитывать человека, который не может показать себя на кухне. Накормив людей, которые мне небезразличны, я говорю им о своем отношении без слов.

Потому что, если говорить вслух, это становится для меня слишком реальным.

— Ладно, – фыркает он, драматично пожимая плечами.