Бессердечный

— Твой отец прав. – Появившись из ниоткуда, Уилла протягивает руку, выхватывает кружок огурца и кладет себе в рот. – Если так резать, у тебя останется только большой палец, а как тогда я научу тебя играть на гитаре?

— Уилла! – Люк поворачивается на стуле, на котором стоит, и бросается к ней в объятия. – Мы по тебе скучали!

Она смеется, хватает его и начинает кружить. Они оба одинаково драматичны.

— Она в городе провела всего только одну ночь, Люк. – Скрещиваю я руки в попытке скрыть, как мне приятно, что она ему так нравится.

Уилла подмигивает мне через плечо Люка.

— Я тоже скучала по тебе, маленький озорник. Хотя не уверена, что твой отец скучал.

— Пф-ф-ф. – Люк вскидывает голову, когда она усаживает его обратно на стул. – Он скучал. Сам говорил мне об этом.

Уилла выглядит явно шокированной.

— Ах, правда?

— Он сказал, что без тебя в доме становится тихо.

Ее губы дрожат, когда она пытается сдержать смех.

— Думаю, это просто означает, что я слишком много говорю или слишком громко включаю музыку.

— Точно нет. – Люк вздыхает: – Мне нравится разговаривать с тобой. И играть с тобой на гитаре.

Есть своя прелесть в том, что дети его возраста говорят то, что имеют в виду. Они не задаются вопросом, как это будет выглядеть или не придаст ли этому кто-то слишком много значения. Что в сердце – то и на языке. Не секрет, что Люку нравится разговаривать с Уиллой, и от этого у меня щемит в груди.

Особенно, когда она одаривает его широкой улыбкой, которая освещает ее с ног до головы, ерошит ему волосы и говорит:

— Мне тоже нравится с тобой разговаривать, дружок.

— Мы готовим для тебя ужин, – объявляет Люк.

— Мы готовим ужин, – уточняю я. – Конечно, ты можешь присоединиться к нам.

Не хочется, чтобы она думала, будто я одержим ею.

Не хочется, чтобы она знала, что я.. обратил внимание на ее отсутствие. Прошло всего пару недель, но меня перестало раздражать ее присутствие, когда я возвращался домой после тяжелого рабочего дня, сбрасывал ботинки и улыбался, слушая, как она и Люк смеются или болтают между собой.

Музыка для моих гребаных ушей.

— Мальчики, вы потрясающие повара. Можете на меня рассчитывать.

Я возвращаюсь к раковине чистить картофель и говорю Люку:

— Давай включим для Уиллы другую музыку.

Это прекрасная возможность избавиться от всего этого веселого танцевального дерьма.

В ужасе Люк спрашивает меня, что не так с «Watermelon Sugar», но прежде чем я успеваю ответить, Уилла наклоняется ко мне и говорит:

— Да, Кейд. Имеешь что-то против Гарри Стайлса?

Я смотрю на их широко раскрытые глаза. Один обижается, вторая развлекается.

— Просто так.. попсово.

— У меня есть идея. – Уилла вскидывает руку и уходит из кухни.

Я стараюсь не смотреть на ее задницу в джинсовых шортах.

Не получается.

Я возвращаюсь к картофелю, агрессивно снимаю с него кожуру, параллельно пытаясь следить за драгоценными пальчиками Люка. Он так сосредоточен, что высунул язык и прищурил глаза.

Он выглядит.. взрослым. Я знаю, что это не совсем так, но он уже и не тот полностью зависимый малыш, которым был когда-то. Он не будит меня несколько раз за ночь. Он может сам достать себе хлопья на завтрак.

Это даже пугает.

Музыка смолкает, и я поворачиваюсь к кухонному столу, где Уилла выдвинула для себя стул, а на коленях у нее лежит красивая, богато украшенная акустическая гитара.

— Что мне сыграть?

Люк кричит ей, чтобы она сыграла «Watermelon Sugar», кладет нож и садится за ней наблюдать.

Я не могу его винить. Она практически сияет.

Я драматично вздыхаю, просто придираясь к нему. Меня не покидает ощущение тревожной расслабленности. В любом случае, лучше знать, что Уилла здесь, под одной крышей, а не в городе, или чем они с Саммер занимались на девичьих выходных.

Уверен, это была совершенно нормальная вылазка двух молодых женщин, но у меня никогда не получалось отключать свой защитный инстинкт. Тот, который постоянно беспокоится о безопасности каждого.

— Выбери что-нибудь попроще, например, «Twinkle Twinkle». Мы не знаем, хорошо ли Уилла играет.

— Ну папа!

Уилла смеется, качает головой и опускает взгляд на медиатор и струны, над которыми парят ее пальцы. Завеса теплых медных волос закрывает ее лицо, будто она немного стесняется. Ее длинные ресницы на мгновение полностью смыкаются, а колено подпрыгивает.

Затем плавный гул струн наполняет кухню. В нем сразу можно узнать замедленную акустическую версию песни, которая только что играла.

Я останавливаюсь и откладываю овощечистку, которую держу в руке. Я буду первым, кто признается, что оставляет радио настроенным на кантри-станцию. Я не ценитель. И когда я на пастбище, саундтреком служит фырканье лошадей и стук коровьих копыт по земле.

Честно говоря, тишина меня нисколько не беспокоит.

Но от нее невозможно отвести взгляд. Я предполагал, что она владеет основами игры, но это впечатляет. Или, может быть, дело просто в ней.

Есть что-то душевное, что-то, что согревает меня до костей, когда я смотрю на нее.

— Подожди! Ты пропустила ту часть, где надо петь! – Тон Люка не терпит возражений.

Уилла выглядывает, робко заправляя волосы за ухо:

— Я не пою, Люк. Мне просто нравится играть.

— Ты пела на нашей танцевальной вечеринке на днях.

Она опускает глаза и сжимает губы, ее щеки окрашиваются в красивый розовый оттенок.

— Это было просто для развлечения.

— Пой! Пой! Пой!

Из меня вырывается глубокий смех. Люк чертовски настойчив.

Глаза Уиллы расширяются, и я пожимаю плечами, скрещивая руки на груди:

— Спой, Уилла. Мы послушаем.

Ее румянец становится насыщеннее, переползая с шеи на грудь. Так бы она выглядела с раздражением от прикосновения бороды.

Моей бороды.

— Хорошо. Но у меня не очень хороший голос, так что не прикалывайтесь.

— Ты тоже!

Она тычет на Люка:

— Это должна была быть фоновая музыка под готовку, а не концерт.

— Так красиво звучит, Уилла. Вот бы мне так играть.

Мелькнувшая на ее губах застенчивая улыбка, когда она опускает голову, заставляет меня смягчиться по отношению к ней. Иногда она такая дерзкая, но есть в ней и милая сторона. Застенчивая сторона. Неуверенная сторона.

И у нее нет никаких оснований так себя чувствовать.

— Это прекрасно, Уилла, – добавляю я в надежде успокоить, но ее щеки краснеют только больше.

То, что я хочу сказать, совершенно неуместно.

Ты прекрасна.

Как прошел вечер?

Прости, что не оставил тебе достаточно кофе на утро.