Страница 119 из 138
Из беспокойного Берлина Николаи уезжает в Нордхаузен, где никто не мешал плодотворной работе над завершающими главами исследования о Первой мировой войне. Вскоре труд был готов, и он планировал передать его руководству, как из столицы поступило сообщение от молодого сотрудника из его группы о разрушении института: «Дорогой господин полковник! Должен сообщить вам печальную весть о том, что Государственный институт полностью разрушен во время дневного налета. Это был один из самых тяжелых и чреватых самыми большими потерями налетов на Берлин. Целые бомбовые ковры тяжелых фугасных бомб угодили в центр города и на жилые районы юга-востока. От этих бомб остались воронки такого размера, каких мы еще не видели. Соответственно, велики потери и среди населения. В здание института попала фугасная бомба, фасад разрушен полностью, а здание корпуса повредили зажигательные бомбы. И если в передние помещения еще можно войти, хотя они опустошены, то здание помещения вместе с библиотекой и архивом выгорели полностью. Бронированный шкаф с вашими материалами воздушной волной сброшен на пол. Выдержал только подвал, где находятся ящики с документами Хапага, и, таким образом, спасено самое важное для работы. Подвал еще закрыт, но если это будет продолжаться долго, то гарантии сохранности документов нет. Ввиду общего критического положения в столице стоило бы подумать о том, чтобы эти документы уничтожить, это было бы лучше всего, так как их перевозка в другое место просто немыслима. Как я хотел бы вам совершенно доверительно сообщить, в Берлине производятся подготовительные мероприятия для эвакуации.
Примерно 8 дней назад появились первые русские разведывательные танки в угрожающей близости от столицы. Берлин переведен в состояние повышенной готовности. Фольксштурмовики и городская охрана на улицах и площадях возводят баррикады и устанавливают противотанковые надолбы. Вероятно, институт переедет в Геттинген, так как здесь уже невозможно нормально работать. Жизнь очень трудна и стала уже фронтовой».
В «бронированном шкафе с материалами» хранилась рукопись его воспоминаний в 1000 страниц, которая могла погибнуть. Впрочем, размышлял Николаи, с разгромом института никому до его трудов теперь нет дела. К тому же в это время из Берлина поступило еще одно скорбное известие о трагической кончине Вальтера Франка. Слова Николаи о том, что их «пути разошлись» и «никогда не сведут вместе», оказались пророческими. В письме о последних днях и часах Франка говорилось: «Он написал друзьям прощальное письмо. Его жизнь была посвящена борьбе Адольфа Гитлера, поэтому он сейчас ставит точку: “Мир стал для меня бессмысленным, если этот человек больше не живет”… Утром 9 мая 1945 г. он сообщил жене о своем решении уйти из жизни. После того как кое-что было приведено в порядок, они пошли вечером в собственный сад и уселись на скамейку. Театральной, какова была и его “собственная жизнь”, должна была стать, насколько позволяли скромные обстоятельства, и его “собственная смерть”. От ганноверского полицай-президента Франк в свое время ввиду сложности положения получил пистолет. Обращаться, однако, он с ним не умел. Поэтому его жена была вынуждена зарядить для него пистолет и оказать ему такую жуткую помощь. В течение многих лет она курила своему мужу фимиам вместо того, чтобы быть ему выравнивающим, сбрасывающим пар регулятором, в котором он так нуждался. На садовой скамейке возле каменной стены в этот майский вечер Франк приложил револьвер к виску и спустил курок. На руках бедной женщины он и умер. На кладбище Гросс Брунсроде он был похоронен. По собственной воле, из чувства бессмысленности жизни Франк ушел из нее в сорок лет. Шесть из них он был президентом Государственного института истории новой Германии…»
После разгрома института и его руководства Николаи решил, что его научной работе пришел конец. Каково же было его удивление, когда 10 марта 1945 г. ему передали письмо от исполняющего обязанности президента института профессора Боценхарта, который сообщал: «Многоуважаемый господин полковник! Данное вам задание на проведение исследования “Политическое руководство в мировой войне” я продлеваю на время с 1 апреля 1945 г. по 31 марта 1946 г. включительно с оговоркой в любое время отзыва. В качестве возмещения за проведенную исследовательскую работу я гарантирую выдачу вам ежемесячной суммы, как и прежде, в 500 рейхсмарок, которые будут вам перечисляться через главную сберкассу рейха, Берлин, В 8. С этой суммы будет взиматься подоходный налог».
Прочитав эти строки, Николаи грустно улыбнулся наивности профессора, который, видимо, даже представить не мог, что через несколько недель он будет не в состоянии «продлить» не только задание Николаи, но и существование самого института, а в конечном счете — всей нацистской Германии.
Вспоминая в рукописи «Обобщенный опыт» о периоде работы в институте, Николаи пишет: «Мой отход от Франка не имел существенного влияния на мою связь с институтом и многими его сотрудниками, особенно с преемниками Франка: первый из них, доктор Ганцер, погиб на Восточном фронте, второй — профессор Боценхарт — доцент в Геттингене. Работавшие в доверенном мне исследоватедьском отделе молодые историки погибли во Второй мировой войне. Плоды нашей общей и моей лично работы, как я предполагаю, уничтожены воздушными налетами на Берлин вместе со всем зданием института. Весной 1944 г. ввиду усиливающихся моих забот была предпринята попытка обеспечить мне место работы в близлежащем от Нордхаузена университетском городке Геттингене, с которым меня связывало много личных моментов еще того периода, когда я был лейтенантом. Эта работа должна была дать мне возможность отвлечься духовно… Разочарованный, вернулся я домой в Нордхаузен осенью 1944 г. Неоднократно были попытки столкнуть меня с моего пути, заманивая меня перейти в другой лагерь. Руководство неограниченным в период Первой мировой войны секретным фондом Генштаба позволило бы мне без особого труда обогатить себя или использовать его на нужды жены, детей, делать дорогие подарки, поскольку я был совершенно самостоятелен. Здесь я хочу лишь констатировать, что я начал свою жизнь человеком без состояния, таковым и кончаю ее (дом, в котором я живу, принадлежал моей жене, а после ее смерти принадлежит моим детям). Я не имею права называть себя способным бороться против капитализма и посвятить остаток жизни борьбе с его возрождением и последствиями.