Страница 120 из 138
Глава VI «Мой путь в Москву» (из рукописи «Разведка 1900–1945 гг. Обобщенный опыт»)
«Я начинаю свою рукопись 16 мая, после десятидневного пребывания в госпитале, в результате моего полного упадка сил, завершившего восьмимесячный арест. После шести с половиной месяцев этого ареста — тюремное заключение.
Я немец. Я должен как немец разговаривать и как немец быть понимаем. Повторившееся поражение моего народа и его положение побежденного глубоко взволновало меня, человека с большим прошлым и богатой переживаниями жизнью. Мне также тяжела и судьба моей Родины и моего ближайшего домашнего окружения, с которым я так неожиданно оказался разлученным. Нахождение под арестом в моем возрасте истощает мои физические силы, а одиночество, полнейшая изоляция от внешнего мира и событий парализуют и мои духовные силы. Я нахожусь в сомнении относительно исполнения моего желания и в страхе по поводу того, что я могу дать меньше того, что от меня ожидают, что я могу попасть под подозрение в связи с моей открытой готовностью дать данное изложение. Обдумывание в одиночестве возможности справиться с тем, что я готов был делать, будучи человеком ненадломленной силы, заставляет сказать, что моя способность к необходимой духовной концентрации почти целиком надломлена и ограничивается лишь мелкими проходящими моментами. Однако я все же должен приступить к данной рукописи после отмены тюремного заключения и обещанной мне перспективы на связь с родиной и уменьшения таким образом моих забот о ней, хотя полная свобода и восстановление утраченных моих духовных сил (физически же это означает большие лишения, которые я охотно понесу ради моего народа) мне еще не обеспечивается.
Непреклонным является и после восьмимесячного заключения мое мнение, чтоогромные разногласия, вызванные двумя мировыми войнами, выдвинувшими Россию на передовое место, объединяют русский и немецкий народы, исходя из этого, я и пытаюсь, собрав свои оставшиеся силы, дать все возможное, надеясь этой работой поднять еще свои силы.
Поводом для моего ареста послужило следующее:
1. Не верили, что я как шеф разведки немецкого Генерального штаба перед и во время Первой мировой войны в работе с агентами не давал им конкретных заданий.
2. Неправдоподобным считали тот факт, что я после мировой войны, в 1933 г. и во Вторую мировую войну был безучастен в разведке.
3. Не верили и тому, что я с конца Первой мировой войны не выполнял никаких особых заданий, направляемых против России.
4. На основании этого делается вывод, что я что-то скрываю и пытаюсь умолчать о методах деятельности абвера.
Поскольку я был прав, допросы меня оставались безрезультатными, растрачивалось время и мои силы. Каждое рассуждение с оглядкой на прошлое является бесплодной теорией без объективных, положительных и практических выводов. Этому утверждению должна служить III часть моей рукописи. Там лежит самое существенное и исключительно трудное. Все остальное, сказанное до этого, должно привести к цели понимания и положительным выводам. Для этого и служит собранный мною обобщенный “опыт”.
Под выражением опыт я понимаю не просто хитрости и средства, применяемые в работе с платными агентами, а под выражением “разведка” я не понимаю только шпионаж, а все разветвления организованной системы разведки, связанной с прессой и пропагандой, а также тотальной контрразведкой. Как шеф всех этих разветвлений разведки немецкого Генерального штаба я даю обобщенный опыт, выводы и предложения.
Я разделяю, как только возможно, чисто субъективное от делового, объективного. Но субъективное нельзя рассматривать как второстепенное.
В моих записях на первом месте стоит любой успех, так же, как и каждое доверие и самостоятельность действий, на чем и должна строиться разведка, то есть на индивидуальных способностях.
Чем больше число тех народов, в доме которых должна вестись разведка, чтобы узнать и понять их, а затем сделать правильные выводы в их поведении, тем сильнее руководящие деятели должны врасти в свои собственные корни. Чтобы развивать эту мысль, я должен быть кратким, но в случае сомнения я предпочту подробное объяснение. Только для узкого круга людей, находящихся на руководящих постах разведки, моя рукопись может и должна быть основным законом разведки.
Своей рукописи я предпослал выражение, заимствованное у английской разведки: разведка — это искусство!
За день до своего вступления в город американцы совершенно разбомбили центр Нордхаузена. В течение двух дней мой дом был занят под постой проходивших войск. Среди них находились части, проводившие обыски и т. д., типичные преступники, применявшие совершенно ненужную жестокость. Но и собственно солдаты и особенно офицер, поселившийся у меня, несмотря на мой возраст, обращался со мной так, чтобы унизить меня. Этот офицер присвоил себе ряд моих вещей, в том числе два ордена с коронами и мечами, вероятно для того, чтобы где-либо продемонстрировать характер немцев. Но ему не повезло, так как он не выбрал себе ни одного из моих немецких орденов, а выбрал один шведский и один датский орден. Отношение американских оккупантов изменилось ко мне, пожалуй, прежде всего потому, что они узнали о занимаемой мною положении во время Первой мировой войны. Ко мне уже никого не вселяли. Благодаря этому я смог приютить в занимаемом мною доме, состоящем из 6,5 комнат, пятнадцать человек из пяти различных семей. Меня посетил комендант города, пославший мне статью из американской солдатской газеты, в которой расхваливалось поведение германского Генерального штаба перед войной и его достижения во время войны.
Он же сообщил мне о предстоящей смене оккупационных властей, сказав, что в связи с этим я сам должен сделать вывод в отношении себя. Вообще всякий раз, когда мне приходилось сталкиваться с оккупационными войсками, почти всегда спрашивали: “Когда начнется следующая мировая война?”. Что касается отношения оккупантов к населению, то каждому ищущему защиты ставился всегда такой вопрос: “Чем я могу вам помочь?”, на деле же я этого что-то не замечал. Однако этим завоевывалась симпатия населения, в том числе и низших, беднейших слоев, наиболее в то время нуждавшихся в помощи. Когда стало известно о предстоящей смене оккупационных властей, возникла паника и соответствующая пропаганда каждой из сторон.