Страница 24 из 67
Не любовь
Книга Морвейнов содержала две заметки о «Развязать сердце».
Первая утверждала, что состав помогает застенчивому человеку назвать желание. Вторая, написанная другим почерком, называла его «пьяной дверью без привратника». Между ними была вырвана полоска страницы.
Мы перенесли Книгу на большой стол библиотеки и закрыли окна. Комната занимала северо-восточный угол дома; днём в ней всегда было прохладнее, чем на кухне. На полках стояли семейные тетради, городские справочники, старые письма и коробки с вещами, которые никто не решался назвать мусором. После истории со свечами часть шкафа пустовала. Светлые прямоугольники на дереве напоминали, сколько места занимало желание хранить всё.
Элиза надела хлопковые перчатки. Нив принесла увеличительное стекло и листы для копий. Я ходила вдоль полок, читая подписи на корешках. Мне хотелось найти одну ясную запись, которая снимет ответственность: состав безопасен, действие короткое, любовь настоящая. Книга отвечала опытом женщин, совершавших собственные ошибки.
В тетради 1912 года нашёлся рассказ о праздничной игре. Участники добровольно пили пряное вино и называли желание, которое откладывали. В конце вечера каждый должен был опустить руку в холодную солёную воду прежде, чем действовать. Половина следующей страницы отсутствовала.
— Значит, холод и соль были частью рецепта, — сказала я.
— Или частью обычая, — поправила Элиза. — Пока не знаем.
Нив указала на поля. Там повторялись четыре короткие черты, разделённые точками.
— Ритм.
— Или хозяйка считала чашки.
— Пока не знаем, — вернула мне Нив голос Элизы.
Я показала ей язык. На семейном исследовании это считалось мягкой формой капитуляции.
— Он не создаёт желание, — сказала Элиза. — И не выбирает объект.
— Значит, Том действительно…
— Это не главный вывод.
Я закрыла рот.
Адриан составил таблицу: жара, ускоренная речь, сниженная оценка риска — до восьми часов при прямой малой дозе. В перебродившем вине эффект был слабее, зато держался в тёплом помещении дольше из-за повторного вдыхания пара.
Он пришёл после клиники и поставил рядом с Книгой медицинский журнал. Не пытался переводить магию в диагноз; разделил то, что можно наблюдать, и то, чего медицина не объясняла. Пульс, температура, координация и способность удерживать внимание находились в его таблице. «Желание» — нет.
— Я могу сказать, когда человек физически возвращается к обычному состоянию, — объяснил он. — Не могу подтвердить, принадлежит ли ему признание. Это должен повторить он сам позже.
Элиза записала фразу почти дословно. Их работа рядом была тише нашей с Томом. Адриан не вырывал у неё перо; Элиза не исправляла медицинские термины. Когда он потёр переносицу, она без слов подвинула чашку. Я подумала, что близость иногда выглядит как знание момента, в который другому нужен чай, а не как желание, произнесённое под светом фонарей.
— На Томе симптомы закончились утром тридцатого, — сказала Элиза, сверяя записи.
— Не обязательно. Рецепт усилен.
— Физические признаки закончились.
Мне было легче думать, что Том заколдован. Тогда его любовь не требовала ответа. Собственную близость с ним тоже можно было не считать выбором. Я могла наблюдать, шутить и ждать возвращения «настоящего» Тома.
Нив провела пальцем по материнской заметке.
— Перчинка.
Она произносила прозвище редко. Мягкость ударила точнее упрёка.
— Я хотела воздействовать на Восса, — сказала я. — То, что бокал взял Том, не делает первое намерение невинным.
Элиза придвинула мне лист для полного описания. Не сказала, что всё понимает. Осталась рядом, пока я писала.
На следующий день Том назначил встречу у склада. Я прочла слово «встреча» трижды и всё равно превратила его в приглашение, которого там не было.
Перед сном мы втроём перебрали коробки с мамиными записями. Элиза искала химические аналоги носителя, Нив сравнивала почерки. Я читала каждую строчку как обвинение, пока Элиза не закрыла передо мной тетрадь.
Одна коробка хранила письма вместо рецептов. Мама писала их тёте Ив после рождения Нив. Большинство было о деньгах, урожае и наших болезнях. В одном она жаловалась, что я в шесть лет очаровала торговца лентами и вернулась домой с тремя лишними мотками.
«Она улыбается, когда хочет обойти запрет, — писала мама. — Боюсь не за неё, а за взрослых, которым приятно считать себя добровольно побеждёнными ребёнком».
Я перечитала строку дважды.
— Даже в шесть лет меня считали угрозой торговле.
Элиза забрала письмо, но улыбнулась не сразу.
— Она боялась, что тебе понравится получать желаемое раньше, чем ты поймёшь цену.
— Всем нравится получать желаемое.
— Да. Не все умеют сделать это одной улыбкой.
Нив нашла продолжение на обороте: «Нужно научить её, что обаяние — не согласие того, кто рядом. Но и не вина. Нельзя заставить девочку стыдиться света только потому, что люди идут на него».
Я положила письмо отдельно. Мама не требовала стать незаметнее. Только различать силу и право.
— Стыд не повышает точность.
— А что повышает?
Нив подвинула мне тарелку. На ней лежал хлеб, который я отказывалась замечать уже час.
— Сон. Еда. Полная запись фактов. Очень скучные вещи.
— Наша семья окончательно потеряла чувство драмы.
— Нет, — сказала Нив. — Оно живёт в твоей комнате и носит красное платье.
Мы нашли заметку о женщине, которая выпила состав добровольно перед предложением руки, а потом три года считала, что её решение недействительно. Автор записи подчёркивал: магия не придумала желания, но обстоятельства применения исказили доверие к нему. Для восстановления требовалось повторить выбор без состава и без давления результата.
Я подумала о Томе. Даже если каждое его слово было правдой, я не могла принять его сейчас. Не потому, что чувство не настоящее. Потому что мне не дали ясного контекста.
Поздно ночью Элиза ушла проводить Адриана до машины. Нив осталась со мной у стола. Соль спал на карнизе, спрятав клюв под крыло.
— Ты думаешь, Том всё ещё под действием? — спросила она.
— Удобнее думать да.
Я разгладила письмо Восса, хотя бумага уже лежала ровно.
— Это не ответ.
— Тогда не знаю. И не хочу знать, пока он сам не сможет сказать это без сомнения.
Нив сложила копии заметок по датам.
— А если уже может?