Кузнец для моей души

Глава 14. Тёплая ладонь

Деревянная лестница уходила вверх, теряясь среди сосен. Ступени чуть поскрипывали под ногами, и этот звук смешивался с шумом ветра в кронах — густым, низким, будто сам лес дышал. Я шла за Артёмом и ловила себя на том, что не думаю ни о чём конкретном. Просто смотрю на его спину, на то, как он уверенно ставит ногу на каждую ступеньку, как иногда оглядывается — проверить, не отстала ли.

Ветер здесь чувствовался иначе, чем внизу. Он не просто дул, он обнимал, проникал под куртку, трепал волосы. Пахло морем — йодом, солью и чем-то ещё, неуловимым, что бывает только на берегу в ноябре, когда вода и небо сливаются в одно целое.

— Осторожно, здесь ступеньки круче, — обернулся Артём и протянул руку.

Я замерла на секунду, глядя на его ладонь, широкую, слегка загорелую, а потом вложила свою руку в его. Тёплая, сухая, надёжная. Он помог мне преодолеть высокий перепад и тут же отпустил, будто ничего не случилось.

— Спасибо, — сказала я, чувствуя, как щёки заливает румянцем. От ветра, конечно.

Мы поднимались дальше. Лес расступался, открывая всё больше неба. Оно было низким, плотным, цвета старого серебра и где-то на горизонте незаметно переходило в море. Я остановилась перевести дух и оглянулась. Внизу осталась только бесконечная лента лестницы и верхушки сосен.

— Красиво, да? — Артём стоял чуть выше, опершись на перила. Ветер трепал его куртку, но он, кажется, не замечал холода.

— Очень, — выдохнула я.

— Это только начало. Наверху ещё лучше.

И мы пошли дальше. Через десять минут лес закончился, и лестница вывела нас на деревянный настил, петляющий по открытому пространству. Я ахнула.

Передо мной лежала дюна. Огромная, белая, с резкими тенями от неяркого солнца. Песок пересыпался мелкими струйками, создавая причудливые узоры, будто сама природа рисовала здесь свои картины. А дальше, за дюной, открывалось море. Бесконечное, серо-голубое, с белыми барашками волн у самого горизонта.

— Красота невероятная, — прошептала я, боясь нарушить тишину.

— Да, — Артём остановился рядом, опираясь на перила настила. — Только ходить по песку здесь нельзя. Видите эти ограждения?

Я присмотрелась. Действительно, деревянный настил был проложен так, чтобы посетители могли любоваться дюной, не ступая на неё. Местами виднелись таблички с предупреждениями.

— Это заповедная зона, — пояснил он. — Строгий режим охраны. Дюна движется, каждый шаг по ней ускоряет этот процесс. Говорят, раньше можно было ходить, но теперь только любоваться со стороны.

Я понимающе кивнула, но руки сами потянулись к ограждению. Провела ладонью по дереву, вглядываясь в песчаные узоры. Ветер пересыпал песчинки, и они тонко, едва слышно пели.

— А вы знали, что здесь пески поющие? — спросил Артём, проследив за моим взглядом.

— Поющие? — я подняла на него взгляд.

— Когда песок сухой, он может издавать звуки при движении. Если провести рукой или ногой — появляется свист, гудение. Говорят, в ветреную погоду дюны поют. — Он улыбнулся. — Сегодня ветер сильный, слышите пение?

Я прислушалась. В шуме ветра действительно угадывался тонкий, едва уловимый звук, похожий на далёкую флейту.

— Чудо, — прошептала я.

— Это из-за состава песка, — продолжил Артём, явно увлекаясь. — Здесь много кварцевых зёрен, поэтому песок такой светлый. А ещё есть тяжёлые минералы — магнетит, цирконий, гранат. Они трутся друг о друга и создают этот звук.

Я посмотрела на него с удивлением. Человек с резиновой памятью.

Он заметил мой взгляд и смущённо отвернулся. Я не стала комментировать его реакцию.

Мы молча пошли дальше по настилу. С одной стороны открывалось море, бескрайнее, дышащее, живое. С другой — залив, спокойный, тёмный, с тонкой полоской леса на том берегу. А между ними — дюны, песок, сосны и небо.

На одной из смотровых площадок мы остановились. Ветер здесь был почти невыносимым — приходилось щуриться и постоянно убирать волосы с лица. Но вид открывался такой, что забывалось всё. С высоты пятидесяти метров песчаные просторы казались бескрайними.

— Анна Сергеевна, — услышала я голос Артёма, — можно Вас сфотографировать?

Я обернулась. Он стоял с телефоном в руках, чуть смущённо улыбаясь.

— Зачем?

— Просто так. Красиво очень. Вы на фоне этого всего... — Он махнул рукой в сторону моря. — Можно?

Я сначала хотела отказаться, просьба показалась мне очень уместной. Но потом подумала: а почему нет? Кто это увидит? Только он. Заклевать себя я смогу потом.

— Давай, — кивнула я.

Он сделал несколько кадров, пока я стояла, глядя вдаль. Потом попросил повернуться, улыбнуться. Я послушно выполняла его просьбы и вдруг поймала себя на том, что мне это нравится. Быть объектом его внимания. Быть для него красивой.

— Готово, — сказал он, убирая телефон. — Получилось очень хорошо.

— Покажешь?

— Потом. — Он хитро улыбнулся. — А то будете критиковать, от прогулки отвлечёмся.

Я засмеялась. И впервые за долгое время смех был лёгким, без горечи.

Мы прошли ещё немного, любуясь видами. Я постоянно останавливалась, фотографируя пейзажи. Артём рассказывал про Франца Эфа, про старые названия посёлков.

Когда мы дошли до конца маршрута, Артём посмотрел на часы, потом на меня.

— Ещё есть силы? Тут недалеко, в сторону залива, есть одна интересная скульптура. Минут двадцать пешком. Хотите?

Я кивнула. Возвращаться в машину пока не хотелось.

Мы спустились с Высоты Эфа по деревянной лестнице в сторону Куршского залива. Лестница сменилась тропинкой, уходящей в лесной массив. Сосны здесь росли плотно, защищая от ветра, и стало заметно теплее. Под ногами шуршала опавшая хвоя, пахло сырой древесиной и прелыми листьями.

Мы шли молча, и это молчание было уютным, наполненным только звуками леса. Где-то вдалеке стучал дятел, белки бегали по стволам деревьев с тихим шорохом, ветки поскрипывали под порывами ветра, доносившегося с дюн.