Страница 16 из 53
— А коза правда сама себя не подоит? — с искренним волнением переспросил Мишка.
— Если вдруг начнет, — не моргнув, ответила Дарья Сергеевна, — я лично внесу ее в список особо одаренных животных Верхних Долов. А пока — марш в ванную.
За дверью тут же зашуршало, загремело, кто-то вскрикнул: “Это мой носок!”, кто-то возмутился: “Он общий!”, кто-то, кажется, упал с кровати и сразу сообщил, что так было задумано.
Дарья Сергеевна вышла из комнаты и плотно прикрыла дверь.
— Ну? — тихо спросила она у Марийки.
Та стояла в коридоре, запахнувшись в шаль, и выглядела так, будто за ночь не то что не спала — даже глаза не прикрыла.
Ответила одним взглядом.
Как-то держится.
Речь, конечно, шла о Ленке.
Та уже встала и пыталась на кухне собрать завтрак. Детям, конечно. Не себе.
Какао. Блины. Тарелки. Сахарница. Масленка. Ложки по числу детей, которых в доме Соколовских всегда оказывалось больше, чем вмещали пределы разумного.
Ленка двигалась медленно, как во сне. Была непривычно тихой. Кожа отливала зеленцой, под глазами залегли тени, коса распушилась и сползла на плечо.
Марийка хотела было войти, отобрать у нее ножик, выпроводить к дивану и строго приказать лежать.
Но вовремя сама себя осадила.
Не надо.
Если Ленка сейчас перестанет наливать какао, она вспомнит, что Юрки нет дома.
А значит, пусть наливает.
Пусть ставит блины.
Пусть ругается на неудачное тесто, если сможет.
— Так, нам ехать! — громко объявила Марийка на весь дом, чтобы никто не успел спросить лишнего.
Женечкина немота была отличным поводом.
Законным.
Давним.
Не требующим объяснений.
Рассказывать о расследовании, а уж тем более отчитываться, куда и зачем Никитич собирается, он сам совершенно точно не хотел. Да и Марийка не собиралась превращать утро в штабное совещание при детях, Ленке, блинах и Дарье Сергеевне, которая и без совещания все понимала.
Расцеловали всех по два раза, а особо шустрых — по три.
Ленка вышла на крыльцо с чашкой в руках.
— Маш…
— Мы быстро, — сказала Марийка. — Даша с тобой. Мальчишки под присмотром. Надя тоже. Если что — звони.
Ленка кивнула.
Слишком послушно.
Так послушно, что Марийке снова захотелось никуда не ехать.
Но Женечка стояла рядом, держала ее за руку и молчала. И молчание это сегодня было уже не привычным. Оно стало тяжелым, как закрытая дверь.
Никитич завел машину.
Они выехали за ворота.
Верхние Долы утром выглядели почти издевательски мирно. Дымок над крышами, мокрая трава, петухи, тетки с ведрами, дед Витя у забора, который поднял руку в знак приветствия.
Марийка дождалась, пока дом останется позади, и только тогда повернулась к мужу.
— Ну?
— Что “ну”? — хмыкнул Никитич, не отрывая взгляда от дороги.
— Андрей.
Он помолчал.
Потом выдохнул через нос.
— Первый принцип следователя простой. Что-то пропало — ищи, кому выгодно.
Марийка молча, сосредоточенно кивнула.
— Зарядьев пропал, — продолжил Никитич. — Значит, кому-то выгодно, чтобы он пропал. Или чтобы все думали, что он пропал. Или чтобы все думали, что пропал он именно у Чибиса.
— А если его правда убили?
— Тогда тем более надо понять, кому это нужно.
— А Юрка?
— А Юрка в этой схеме слишком удобный. Прямо праздничный набор для молодого лейтенанта: последний дом, конфликт, часы, кровь, документы. Заверни бантиком и вези начальству.
Марийка поежилась.
— Не нравится мне это.
— Мне тоже.
— А мы?
Никитич скосил на нее взгляд.
— А вас сейчас к врачу твоему волшебному.
— Она не волшебная.
— Вот и хорошо. Волшебства нам в семье и так хватает.
Марийка не улыбнулась.
— Со мной не пойдешь? — спросила она почти без надежды.
Никитич помрачнел.
— Марий…
— Я поняла.
И правда поняла.
Знахарка не ворчала.
Она знала, как Никитич относится к Женечке. Знала, что он бы пошел. Сел бы в этом кабинете, сложил руки на груди, смотрел бы на врача как на подозреваемого и терпел бы любые умные слова, если бы это помогло дочери.
Но сейчас надо было вытаскивать Юрку.
Пока мальчишки в детской не начали репетировать сцену расстрела с участием плюшевого медведя.
И пока Ленка держалась.
— Тут нас высади, — кивнула Марийка на автобусную остановку возле серого здания с вывеской речевого центра. — Удобно. Дойдем.
Никитич притормозил у бордюра.
— Я как освобожусь, сразу позвоню.
— Позвони.
— Если врач что-то скажет…
— Я тоже позвоню.
Он обернулся назад.
— Дочь.
Женечка подняла на него глаза.
— Ты с мамой.
Она смотрела молча.
Марийка с Женечкой вышли из машины.
Помахали папе рукой.
Машина отъехала.
— Пошли, донь? — Марийка потянула ее за руку.
Женечка не пошла.
— Доча?
Марийка обернулась.
И тут увидела.
Женечка замерла.
Вся.
Не просто остановилась. Окаменела.
Острым, внимательным взглядом она смотрела вдаль, за автобусную остановку, туда, где возле соседнего здания что-то ремонтировали.
Обычное городское утро.
Рабочий в серой куртке.
Открытый ящик с инструментами.
Пыльная стена.
И лестница.