Страница 15 из 53
Глава 9
Никитич и Марийка сидели на крыльце.
Не то чтобы кровать у них была неудобная.
И не то чтобы спать не хотелось.
Хотелось. Очень.
До ломоты в висках, до песка в глазах, до той тяжелой, ватной усталости, когда тело уже само просит лечь, а голова все еще ходит по кругу, как привязанная корова вокруг кола.
Только в доме сегодня было слишком многолюдно.
В гостиной спала Ленка. Если это вообще можно было назвать сном. В девичьей комнате вместе со Златкой притихла Надя. Мальчишки наверняка не спали, а только делали вид. Женечка лежала у себя, но Марийка была почти уверена: та тоже смотрит в темноту и молчит так громко, что у матери сердце скребет.
Поэтому на крыльце, под россыпью холодных звезд, им с Никитичем было как-то уютнее.
Тише.
Честнее.
Большой рыжий кот сидел тут же, на нижней ступеньке, и напряженно всматривался в темную траву.
Майор с женой следили за ним неотрывно.
Кот был существом серьезным. Просто так в темноту не таращился. Если Рыжий что-то высматривал, значит, там либо мышь, либо чужая беда. А сегодня, если честно, могло быть и то, и другое.
— Она беременна, — вдруг сказала Марийка.
Никитич дернулся так, будто его током ударило.
— Кто?
Марийка медленно повернула голову и посмотрела на мужа с таким осуждением, что тот сразу понял: вопрос был задан неправильно.
— Ленка.
— А-а… — с явным облегчением протянул Никитич.
И тут же сам услышал, как это прозвучало.
Замер.
Моргнул.
— А? Блин. Ленка? — он сел ровнее. — А Юрка знает?
— Нет, — тихо сказала Марийка. — И ты не знаешь.
Никитич потер лицо ладонями.
— Вот черт.
— Вот именно.
Они опять замолчали.
В саду что-то тонко пискнуло. Рыжий бесшумно сделал два шага вперед, замер, ударил хвостом по ступеньке и снова уставился в траву.
Никитич шмыгнул носом.
Марийка обхватила себя руками. Ночь была теплая, но ей все равно стало зябко.
— Ты бы с мальчишками поговорил, — тихо попросила она.
— О чем?
— О том, что дядю Юру не расстреляют.
Никитич медленно повернулся к ней.
— В смысле?
— В прямом. Они там шептались. Сашка сказал, что раз арестовали, то могут расстрелять. Потом почти час спорили о смертной казни.
Никитич закрыл глаза.
— Да елки…
— Дети, Андрей, — устало сказала Марийка. — Ума нет, страха много. Увидели: полиция, руки за спину, Ленка кричит, Надя ревет. Для них это теперь как в кино. Только в плохом. Без счастливого конца.
— Поговорю, — глухо сказал он.
И опять тишина.
Такая, где слышно, как в доме скрипит створка окна, как где-то в комнате кто-то переворачивается во сне, как кот на ступеньке втягивает воздух носом.
Марийка долго смотрела в темный двор.
Потом спросила почти неслышно:
— Где ты Женю нашел?
Никитич не сразу ответил.
— У Чибисова сада.
Марийка напряглась.
— Что значит — у сада?
— Бежала оттуда к нам.
— Одна?
— Одна.
Марийка шумно вдохнула, но тут же зажала рот ладонью, чтобы не разбудить дом.
— Господи…
— Марий.
— Она вся исцарапанная, — прошептала она. — Платье порвано.
— Через кусты летела, — буркнул Никитич.
Сказал вроде спокойно.
Но Марийка слишком хорошо знала этот его голос. Так он говорил, когда внутри уже всё стянулось в узел, только наружу выпускать нельзя.
— Я упустила ее, — вдруг сорвалось у нее тонко. Почти писком. — Андрей, я ее упустила. Я Ленку держала, Надю искала, мальчишек слушала, а Женя ушла. Одна. В тот сад. После всего!
— Марий…
— Я плохая мать.
Никитич обернулся к ней всем корпусом.
— Ты чего?
— Я плохая мать, — уже шепотом, но с тем же ужасом повторила Марийка. — Я ее от немоты не лечу. Все жду. То времени нет, то “посмотрим в динамике”. А она сегодня что-то увидела, Андрей. Я не знаю что, но увидела. И сказать не может. А я… я даже не заметила, что ее рядом нет.
— Марийка.
— Не Марийкай мне!
Но голос у нее дрогнул.
Никитич распахнул свои широченные объятия и притянул жену к себе. Крепко. Так, чтобы она сначала уперлась, потом дернулась, потом все-таки обмякла у него на груди.
— Ты хорошая мать, — сказал он ей в волосы.
— Не надо меня жалеть.
— Я не жалею. Я факты излагаю.
— Факты он излагает…
— Да. Хорошая мать. Очень хорошая. И жена самая лучшая. Честно-честно. Вот те крест.
Он машинально потянулся пальцами ко лбу и только тут вспомнил, что в руке у него что-то зажато.
Та самая железячка из Женечкиной ладошки.
Карабин. Или скоба. Или черт его знает что.
Он нахмурился, поднес находку к слабому свету из кухонного окна.
Маленькая. Черная. Металл гладкий, почти новый. Защелка тонкая. Не игрушка. Не рыбацкая снасть. Не деревенская хозяйственная мелочь, которую можно найти у любого забора.
Странная штука.
Не отсюда.
— Что это? — спросила Марийка, всхлипнув и тоже подняв голову.
— Женя в кулаке держала.
Марийка сразу выпрямилась.
— Где взяла?
— Не знаю.
Марийка побледнела.
Никитич еще секунду смотрел на карабин.
В голове нехорошо шевельнулось.
Чибисов сад.
Гостевая спальня.
Окно.
Кровь под ковром.
Часы под кроватью.
Женечка, которая бежала через кусты так, будто за ней гналась сама смерть.
— Андрей…
— Потом, — тихо сказал он.
Марийка дернулась.
— Я ненавижу твое “потом”.
— Я тоже, — мрачно сказал Никитич.
Он сунул карабин в карман куртки. Глубоко. Уже не машинально. Уже знал, что не выбросит, не забудет и утром первым делом покажет Евгену.
Потом крепче прижал к себе жену.
— Пошли спать, — сказал он, целуя ее в волосы. — Хоть пару часов. Утром будем решать проблемы.
— Все сразу? — глухо спросила Марийка.
Никитич посмотрел в темный сад.
Рыжий кот вдруг сорвался со ступеньки и бесшумно исчез в траве.
— Все сразу, — сказал майор.
.
— Подъем! Коза сама себя не подоит!
Фраза эта, как ни странно, прозвучала в спальне мальчиков.
Не девочек.
Но именно мальчиков она привела в неописуемый восторг.
— Дарья Сергеевна! — завопили сразу четверо Соколовских, приученные называть няню исключительно по имени-отчеству.
— Зубы чистить. Умываться. Носки, футболки, шорты, — отчеканила Дарья Сергеевна. — Через пятнадцать минут бужу девочек, и идем на выгон.