Клуша

Алина могла бы и не говорить столь очевидных вещей. Клава и не думала сдаваться. То есть, думала. И в самом деле, кого может привлекать жизнь полурастения, амебы, которой только и радости, что лежать на диване и лопать конфеты? Так запросто можно прожить всю жизнь. Ненавидеть себя, мечтать, что однажды все изменится, лелеять мысль о том, что она на самом деле не такая, а гораздо, гораздо лучше, а виноват кто-то другой. Мать, соседи, окружение. Только вот Клава точно знала, что ответственность за свою жизнь несет только она сама.

– Может, кницо посмотрим? – спросила Алина, которой совсем не хотелось уходить.

– Не помню, чтобы я записывала это в список дел, – заметила Клава.

– А ты импровизируй, – сказала Алина, беззастенчиво проходя в гостиную и шлепаясь на диван. – Ух ты, пирог!

Клава тяжко вздохнула и пошла наливать чай подруге.

– Как тебе здесь? Рада, что вернулась домой? – спросила Алина, принимая чашку с горячим чаем.

– Нуу, пока я одна живу, то есть с Олежкой, да. Только пришлось из детской выгребать столько всякого, ты не представляешь. И самое главное, я же выгребла.

Алина хохотнула.

– Ужас, – сказала она. – До чего ты докатилась. Больше не можешь жить в грязи.

Клава снова тяжко вздохнула.

– А как с Андреем?

– Нормально, – Клава развела руками. – Видеться не получается, не хватает времени, но он шлет мне сообщения. Утром и вечером.

– Он тебе все еще нравится? – спросила Алина, загадочно улыбаясь.

– Он мне с самого начала не то чтобы сильно нравился, – сказала Клава, – но он симпатичный. И веселый. Дурак иногда, но ничего так.

– Я думала, ты к нему что-то чувствуешь.

– Это в сентиментальных романах, написанных мужиками случается любовь с первого траха. В жизни все по-другому.

– Понятно.

– Ты к чему это?

Алина разглядывала ковер на стене, который Клава явно снимала, чистила и вешала обратно. Безделушек заметно поубавилось, Клава убрала те, что пообтрепались за годы героического стояния на книжных полках. И сами книги приобрели более приятный вид. Алина подозревала. что местная библиотека здорово пополнилась раритетной советской литературой. И тут же странная доска с наклеенными и проколоченными к ней мелкими игрушками и тряпочками. Алина присмотрелась, даже кусочки бархата есть. Для чего это вообще? Что за самовыражение?

По телевизору ничего особенного не показывали, ну да Алина на самом деле не кино напросилась смотреть.

– Давно ты виделась с Борисом? – спросила она неожиданно. Клава ненадолго задумалась.

– Да, давно.

– Не хочешь узнать, как он сейчас?

Клава поморщилась, подобрала ноги на диван и медленно, с расстановкой произнесла.

– Алина, я не лезу в твою личную жизнь, но, ради Бога, он же женат!

– Что? – оторопела Алина.

– Ты что, не видела у него кольца на пальце? Он женат, ты посмотри на него, его же явно жена кормит!

Алина невольно хихикнула.

– Ну, вообще-то они вместе не живут, у них совместный бизнес и потому он с женой и не разводится…

– Он женат, – отрезала Клава.

– Но он же тебя любит! – выпалила Алина.

Клава помолчала. Дурацкая привычка жевать нижнюю губу, прежде чем ответить, снова вернулась к ней.

– Когда мы учились в школе, он как-то назвал меня Клушей и кличка прицепилась. То есть, именно он первым назвал меня так. Он-то давно забыл, да и я не могу дуться на него вечно, но…

– Но что с того, что он обозвал тебя? Мы же были детьми, – ошеломленно сказала Алина.

– То, что с тех пор я чувствовала себя Клушей. Я вела себя как Клуша и жизнь живу Клуши. А теперь, ты говоришь, он полюбил Клушу.

Алина уставилась в сторону.

– Столько лет прошло, – сказала она.

– Однажды мы подрались на перемене. Он здорово заехал мне по носу головой. Я рыдала всю дорогу до дому.

– Это же так давно было

– Он как-то пнул мою сумку просто так.

– Клава, мы же были детьми.

– Алина, я благодарна тебе, что ты меня в школе хотя бы не замечала. Но Борис был тем еще засранцем.

– Теперь он вырос. Мы же были детьми, Клава.

– Да, я была ребенком.

– Ты и сейчас ребенок, – сердито стукнула кружкой о журнальный столик Алина.

– Ох, прости-прости. Ах да, а еще он женат.

Наступившая тишина прерывалась лишь звуками прихлебывания чая. Клава злилась на Алину так некстати разбередившую детские обиды, Алина злилась на себя, что оказалась в такой ситуации.

– Эмм, – сказала она.

– И вообще мне не до того, у меня мама больна, – сказала Клава бесцветным голосом.

– Я не…

– Я хожу к ней каждый день, когда не работаю. Сижу возле ее кровати, улыбаюсь, разговариваю с врачами вполголоса. Маме как будто двадцать лет накинуло.

Клава провела по лицу рукой.

– И она все время говорит, как любит меня. Спрашивает, не уйду ли я опять. Говорит мне, какой Олежка у меня хороший мальчик, и какая я сама молодец. Я смотрю на нее и не узнаю в ней мою маму. Как будто это не она. Как будто ее подменили. Где та сильная сумасбродная женщина, которую я знала?

Алина смотрела на подругу с сочувствием.

– Я просто не могу ни о чем больше думать, – говорила Клава. – Я не хочу с ней жить. Я боюсь оставить ее одну. Меня воротит от больницы, от запаха лекарств, даже от ее коллег, которые делают такие любопытно-скорбные лица, когда приходят ее навестить. Алина, – Клава подняла глаза на подругу, – мне и так тяжело. Не надо меня еще чем-то грузить. Пусть Оболдуев как-нибудь сам. Я не могу сейчас переживать из-за него тоже.

– Значит, он тебе все-таки не безразличен? – спросила Алина.

– Я не знаю, – Клава откинулась на спинку дивана. – Давай потом, как-нибудь потом о нем поговорим.

– "Семь психопатов" хорошая комедия, – сказала Алина после паузы. – Ты смотрела?

– Нет.

– Давай на ноуте посмотрим. У тебя же инет здесь есть?

Клава кивнула.

– Не романтическая хрень, надеюсь? – спросила она, принеся из детской ноутбук.

– Нееет, – протянула Алина. – Даже близко нет.

Ночной воздух бодрил. Алина осталась бы ночевать у Клавы, если бы утром не на работу. Машина приветственно пикнула и мигнула фарами, когда Алина сняла ее с сигнализации.