Страница 3 из 4
— Ваша драма, Марья Гавриловна, трогательна, но абсолютно бессмысленна с точки зрения вселенной, — пискнул грызун, и в его голосе звякнула леденящая сталь, — Вы путаете масштаб своей личной боли с масштабом вселенной. Ваша любовь, Ваш завод, Ваш умерший муж, всё это — лишь локальные вспышки нейронов в угасающем мозге. Вы страдали, потому что Ваш вид запрограммирован страдать ради выживания потомства. Вы защищали своих детей так же, как волчица защищает волчат, а птица уводит лису от гнезда. Где здесь свобода? Где здесь уникальность?
Соня сделала шаг вперёд, её усы коснулись края старой вязаной кофты бабы Маши.
— Вы построили города, которые через тридцать лет поглотит лес, если за ними не следить. Вы выточили миллионы деталей, которые уже сожрала ржавчина. Ваш завод закрыт и продан под очередной жилой комплекс или торговый центр, а Ваши дети не приехали к Вам даже на День рождения. Всё, что Вы называете "выбором", было лишь цепочкой химических реакций в Вашей голове, заставивших Вас покорно нести свой крест. Вы — рабы своей биологии, Марья Гавриловна. И этот Ваш суп на заброшенном берегу — лучшее тому подтверждение. Вы доживаете свой век по строго проложенным рельсам, и Вы не способны сойти с них ни на миллиметр.
Над озером начинало темнеть. Серый купол неба наваливался на воду, окрашивая горизонт малиновым цветом. Бульон в кастрюле бурлил уже вовсю, выплёскивая на раскалённые кирпичи жирные капли, которые с шипением превращались в белый пар. Запах стоял упоительный — честный, мясной, густой.
— Ну же, Марья Гавриловна, признайте это, — снисходительно пропищала соня, аккуратно почесав за ухом, — признайте, и Вам самой станет легче. Вы доварите суп. Вы съедите его. Вы затушите костёр. Программа предрешена. Вы — лишь покорный исполнитель в руках термодинамики. Вы не способны на бунт против очевидного.
Баба Маша медленно положила деревянную доску обратно в сумку. Нож она убирать не стала — просто держала его в опущенной руке. Металлическое лезвие тускло поблёскивало в ярких отсветах угасающего пламени.
Она долго смотрела на соню. В её старых выцветших глазах не было злости. Там была глубокая, как это лесное озеро, усталость человека, которому слишком долго объясняли, как правильно жить, сначала учителя в школе, потом — парторги на заводе, потом — повзрослевшие дети, а теперь — садовый грызун с дворянскими замашками.
— Знаешь, Софья Петровна, — тихо, почти ласково произнесла старушка, и её голос вдруг перестал дрожать от возраста, — ты вот книжек умных начиталась, а одной простой вещи не поняла.
— И какой же? — соня насмешливо наклонила голову.
— Человек — он потому и человек, что может взять и всё испортить. Просто так. Назло твоей физике.
Софья Петровна не успела даже пискнуть.
Движение бабы Маши было удивительно точным и быстрым для её преклонных лет. Словно и не было сорока лет за станком и ноющих к дождю суставов. Высохшая рука в старой вязаной кофте молниеносно метнулась вперёд, схватила серый пушистый комок вместе с сосновыми иглами и жёлтыми листьями и одним коротким решительным жестом швырнула его прямо в центр кипящей алюминиевой кастрюли.
Плюх!
Вода на секунду перестала бурлить, приняв в себя новое тело, а затем закипела с новой, ещё большей силой. На поверхность поднялся крупный пузырь, лопнувший с тяжёлым влажным звуком. Наваристый бульон скрыл под собой и тёмные "очки", и пушистый хвост Софьи Петровны.
Баба Маша спокойно взяла большую столовую ложку, опустила её в кастрюлю и трижды провернула по часовой стрелке, перемешивая мясо, картофель, морковь и бывшую собеседницу.
— Вот тебе и вся твоя программа, — тихо произнесла баба Маша в пустую лесную тишину.
Она накрыла кастрюлю помятой алюминиевой крышкой, чтобы суп получше потомился, села обратно на бревно и стала смотреть на огонь. Вопреки предсказаниям Софьи Петровны, есть ей совершенно не хотелось. Но уходить домой она тоже не хотела. Ей просто хотелось посидеть в тишине, нарушаемой только мерным, покорным бульканьем её собственного, абсолютно свободного супа.
Через два часа она сидела в полупустом пригородном автобусе, крепко держа на коленях замотанную в старое полотенце кастрюлю с наваристой Софьей Петровной.
В салоне пахло сырыми пальто, дешёвым табаком от водителя и перегаром от дремавшего сзади дачника. Окна автобуса густо запотели, отсекая пассажиров от непроглядной октябрьской тьмы, которая за бортом поглощала перелески, пустые грунтовые дороги и заколоченные дачные домики. Автобус трясло на ухабах, и тогда бульон внутри кастрюли тихо плескался под алюминиевой крышкой.
На соседнем сиденье шуршала пакетом женщина средних лет с усталыми глазами — из тех, кто допоздна задерживаются на дачах, спасая от заморозков последние помидоры на грядках. Она несколько раз косилась на кастрюлю, из-под крышки которой пробивался тонкий, но невероятно густой умопомрачительный аромат говядины, картошки и каких-то диких лесных трав.
— Ох, хозяюшка! Ну, и запах из Вашей кастрюли, — не выдержала соседка, улыбнувшись бледными губами, — прямо на весь автобус. Свеженький супчик, с костерка? Дома-то, небось, дедушка ждёт, угощать будете?
Баба Маша медленно повернула голову. Её пальцы ещё сильнее сжали тёплые бока кастрюли.
— Нет у меня дедушки, милая, — тихо, но отчётливо ответила она, — одна живу. А суп этот… Это я так. Сама себе доказала, что в любой момент рецепт поменять могу.
Соседка удивлённо моргнула, не зная, что ответить на такую странную откровенность, уткнулась в свой пакет с помидорами и больше Марью Гавриловну не тревожила.
Автобус остановился на окраине города, зашипев воздушными тормозами. Баба Маша тяжело поднялась, прижимая кастрюлю к груди, словно величайшую ценность, и сошла на разбитый асфальт под мелкий жалящий дождь. Она шла мимо серых панельных пятиэтажек, где в окнах горел одинаково предсказуемый бело-жёлтый свет. Мимо шумящих машин. Мимо людей, каждый из которых шёл по своей невидимой, строго заданной программе.
Дома она не стала зажигать свет в прихожей. Разулась в темноте, прошла на кухню и поставила остывающую кастрюлю на холодную конфорку газовой плиты.