Наваристая Софья Петровна

— Зимовать? — дожевав, соня издала звук, похожий на сухой надменный смешок, — какое примитивное линейное мышление. Вы, люди, вечно к чему-то готовитесь, потому что панически боитесь будущего. Летом вы сходите с ума, ожидая осень, осенью судорожно копите дрова на зиму, зимой — плачете и мечтаете о весне. Вы не живёте в моменте. Вы — рабы календаря и заложники собственных страхов. А мы, сони, просто засыпаем, когда мир вокруг становится скучным и серым. Мы не боремся с зимой. Мы её игнорируем. Понимаете разницу? Философское недеяние.

Марья Гавриловна опустила ложку в бульон, зачерпнула немного, прикрывая ладонью от ветра, подула и попробовала на соль. Её явно не хватало, вкус был ещё водянистым, сырым. Она достала из глубокого кармана кофты старую спичечную коробку и бросила в кастрюлю весомую щепотку крупной серой соли.

— Игнорируете, говоришь? — старушка бросила кубики мяса в кастрюлю. Вода отозвалась глухим шипением, на поверхность поднялась сероватая пена. Марья Гавриловна достала столовую ложку и принялась бережно снимать шум, — красиво звучит для тех, кто книжек в тёплых дачных домиках нагрызся, пока хозяева спали. Только если бы человек всю жизнь "игнорировал" то, что ему не нравится, мы бы до сих пор в пещерах сидели вокруг костра и сырое мясо мамонта ели, и ни до каких компьютеров бы даже близко не додумались. Борьба — она, знаешь ли, человека человеком делает. Через преодоление мы растём.

— О, бросьте, — Софья Петровна ловко взобралась повыше, устроившись на бревне рядом со старушкой, чёрные глазки грызуна блестели в наступающих сумерках особенно гипнотически, — Ваша борьба — это миф, чтобы не сойти с ума от собственной ничтожности. Посмотрите на себя со стороны. Вам сколько лет? Восемьдесят? Девяносто? И каков итог вашей великой борьбы? Вы построили огромные города, повернули реки вспять, запустили железные коробки в космос, а теперь сидите в полном одиночестве на холодном берегу, варите суп из магазинных кусков мёртвой коровы и разговариваете с грызуном. Весь ваш хвалёный человеческий прогресс привёл вас ровно к тому же, с чего вы начали: к примитивному костру, алюминиевому котелку и серому небу. Круг замкнулся.

Слова маленького зверька укололи Марью Гавриловну гораздо глубже, чем она могла ожидать. Внутри, где-то под старой вязаной кофтой, зашевелилась застарелая, глухая обида на жизнь. На детей, которые звонили раз в месяц, да и то — чтобы дежурно спросить про здоровье и поскорее положить трубку: мол, дела, мам, некогда. На суставы, которые крутило к дождю так, что выть хотелось на всю квартиру. На звенящую тишину в пустых комнатах, от которой она, собственно, и сбегала сюда, к озеру, каждую неделю.

— Так вот, Марья Гавриловна, — продолжала соня, расхаживая взад-вперёд по бревну, словно профессор на кафедре, — думаете, Вы сегодня пришли сюда по своей воле? Порыв души? Чушь и самообман.

Зверёк остановился и победоносно ткнул крошечной лапкой в сторону костра.

— Это — просто привычка. К старости мозг боится всего нового и требует накатанной колеи. Вы ходите к этому озеру, потому что маршрут предсказуем и безопасен. Вы варите этот суп, потому что знакомый алгоритм действий даёт Вам иллюзию контроля над вашей затухающей жизнью. Вы заперты в клетке своих ритуалов. Вы не способны на спонтанный поступок. Вы — покорная раба своей судьбы.

Баба Маша молча перемешала суп. Картошка уже стала мягкой, а мясо отдало бульону весь свой аромат.

— Ты, Софья Петровна, — умная больно, — тихо сказала старушка, — только путаешь ты привычку со смыслом. Человек — он на то и человек, что может всё поменять в один момент. Если по-настоящему захочет. Наперекор любой твоей химии.

— Не может! — яростно пискнула соня, и в её голосе прорезалось фанатичное упрямое упорство, — научный факт! Всё в мире жёстко предопределено причинно-следственными связями. Все процессы в этой кастрюле идут по строгим законам физики и химии. Ваш суп сварится через пятнадцать минут, Вы съедите его, соберёте вещи в свою холщовую сумку и покорно пойдёте на последний рейс автобуса, потому что начнёт темнеть. Вы — рабыня сценария, Марья Гавриловна! Вы не можете его нарушить. Вы даже пальцем не двинете иначе, чем заложено в вашей биологической программе!

Марья Гавриловна не ответила. Она медленно опустила ложку на дощечку и уставилась на огонь. В оранжевых отсветах пламени ей вдруг отчётливо привиделся шестьдесят второй год.

Тогда тоже была осень. Такая же сырая, злая, с начинающимися кусочками льда на лужах. Ей было всего семнадцать, и они с девчонками вручную разгружали баржи с мёрзлым торфом для районной теплоэлектростанции. Пальцы отнимались так, что вечером их приходилось долго держать в горячей воде и растирать растопленным гусиным жиром, чтобы кожа не трескалась до костей. Ели тогда пустой суп из крапивы и картофельных очистков, мечтательно деля одну карамельку на четверых. Но в груди горело такое упрямое, яростное желание жить, победить эту зиму, построить тот самый идеальный мир, о котором трубили из каждого радиоприёмника, что никакой мороз не мог их сломить.

А потом был завод. Сорок лет у скрежещущего станка. Каждую смену, из года в год, под завязку забивая лёгкие металлической пылью и масляным угаром, она верила, что каждая выточенная деталь — это её личный кирпичик в фундамент огромного человеческого счастья.

Позже — парализованный муж Николай Иванович. Пять лет она не отходила от его кровати, меняла бельё, кормила с ложечки, утирала горькие слёзы с его неподвижного лица. Он уходил тяжело, долго, цепляясь за её иссохшую руку, как за последнюю соломинку. И всё это время баба Маша не жаловалась. Она знала: это — её долг, её крест, её осознанный человеческий выбор: оставаться человеком до самого конца.

И вот теперь этот серый пушистый комок с чёрными глазками-бусинами, который за всю свою жизнь не поднял ничего тяжелее сосновой шишки, сидит на её бревне и называет её судьбу "суетой" и "биологической программой".

— Ты говоришь, программа, Софья Петровна? — тихо, с глухим хрипом в голосе произнесла баба Маша, — ты говоришь, мы — как муравьи? Да откуда ты, зверь лесной, знаешь, как человек через силу улыбается, когда у него сердце на куски разрывается? Когда ты хоронишь мужа, а на следующий день идёшь на смену, потому что на пенсию копеечную не проживёшь нормально? Это — не программа. Это — любовь и сила. Мы этот мир своими горбами удержали, чтобы вы тут по дачам сытые ползали.

Софья Петровна даже не шелохнулась. Она лишь изящно переставила лапки и посмотрела на старуху с холодной отрешённостью.