Маньчжурский гамбит 7

Глава 20

Я в два шага оказался возле двери, накинул щеколду. На всякий случай. Потом так же шустро вернулся к столу, занял своё место. Вахмистру кивнул на стул, стоявший неподалёку.

— Присаживайся, Тимоха. Обвинение серьёзное, так что давай по порядку. С самого начала и до конца.

Пластун расстегнул шинель, плюхнулся на табурет, затем со скрежетом подвинул его ближе к столу, чтобы не орать на всю комнату. Стянул шапку и принялся мять её в руках.

— Дык с начала оно так было, Павел Саныч. Вы в лавку зашли, я за угол свернул да и встал там, у забора. Ерёма попону расправил, лошади чего-то пошептал, потом оглянулся. Не ради любопытства, а будто оценивал, не наблюдает ли за ним кто-то. Я это, ваше сиятельство, за версту вижу.

Вахмистр помолчал. Смотрел исключительно на меня, желая, видимо, убедиться, что я верно понимаю его рассказ.

— Пошёл он к Митрофану, — продолжил казак через пару минут. — Чайная там на углу. Я малость обождал да следом нырнул. Неприметно, как положено. Хорошо, народу было много. Я в дальний угол сел, к печке. Гляжу — Ерёма чаю спросил, баранок взял. А потом полового пальцем поманил и просит бумаги дать. И карандаш.

Я молчал. Ждал продолжения.

— Половой принёс. Ерёма чашку отодвинул, бумагу к себе подтянул и начал писать. — Вахмистр хмыкнул. — Не корябал, ваше сиятельство. Писал. Ровно, скоро, рука поставленная. Строк пять-шесть, не более. Потом сложил вчетверо, за баранки расплатился и вышел. Я обождал чуть-чуть, затем проследовал за ним. Смотрю — он чуть дальше от чайной остановился и мальчишку притормозил. Из этих, что у лавок трутся да за копейку посылки носят. Дал ему ту бумагу, что написал, дал монету и ещё чего-то сказал на ухо. Мальчонка кивнул и побежал.

Тимоха посмотрел мне в глаза.

— И вот тут, Павел Саныч, прямо скажу. Ерёму я бросил. Вы мне велели за ним глядеть. А я за мальчишкой пошёл. Расценил так: важнее узнать, куда наш возничий отправил записку. Ежели виноват — так и скажите.

— Не виноват, — отмахнулся я. — Правильно сделал. Продолжай.

Вахмистр заметно расслабился.

— Мальчонка бойкий попался, — продолжил он. — Бежит, вертится, по сторонам зыркает. Я за ним по другой стороне шёл, отпускал шагов на полсотни. Он через Пристань в Новый Город меня вывел.

А вот это становится интересно.

— Куда? — переспросил я пластуна, уже предчувствуя, какой ответ услышу.

— В Новый Город, Павел Саныч, — повторил казак, понимая суть моего вопроса. — И дальше прямиком к управлению КВЖД. Встал он у крыльца, где часовые. Те его, ясное дело, гонят — куды, мол, лезешь, оборванец. Мальчонка чего-то им толкует, бумагой машет. Я поближе подобрался, за тумбу встал, только слов всё одно не разобрал, далече. Спорили они минут пять, не меньше. Потом один часовой внутрь ушёл. А вскорости вышел оттуда гвардеец. Из тех, что при нашем посещении стояли у кабинета губернатора.

— Уверен?

— Несомненно, — осклабился пластун. — Я же ему в рожу целых полчаса глядел, покуда вы с Бао чаёвничали. Он бумагу у мальчишки взял, за пазуху сунул и обратно ушёл. Мальчонка сразу дёру дал.

Тимоха развёл ручищами.

— Вот и вся история. Я оттуда сразу обратно, к лавке пошёл, но на всякий случай ещё круг по улице дал, чтоб не прямиком выйти, мало ли Ерёма где топчется. Потому и задержался.

Сказать честно, в этот момент я испытывал два противоречивых чувства. С одной стороны, облегчение. Неужели всё-таки не Михаил? Это радовало. Однако перспектива, что крысой оказался Еремей, которого я изначально даже не рассматривал, изрядно удручала.

Зачем? Почему? Его ведь никто не обидел ни словом, ни делом. Что сподвигло возничего доносить губернатору на меня?

С другой стороны… место Еремея самое оптимальное для того, чтобы собирать информацию. Мы при нём в пролётке что только не обсуждали. Плюс человек он неприметный и одновременно свой. Ходит по лесопилке, со всеми о том о сём беседы ведёт. Да уж… лучше и не придумаешь.

А я ведь ещё в самом начале сомневался, когда Ерёма появился. Он сам к нашим воротам пришёл и работы попросил. Я тогда, помнится, велел приглядеть за ним. Но Еремей вёл себя исключительно, подозрения не вызвал. Ещё и печальную историю рассказал. Как оказался в возничьих. Про жену умершую…

Да твою ж мать. Ну как вот относиться к людям по-человечески?

— Павел Саныч, — осторожно подал голос Тимофей. — Вы чего молчите-то?

— Думаю, Тимоха. Думаю…

— А чего тут думать. — Вахмистр ударил кулаком по колену. — Дозвольте, я его нынче же вечером за баню отведу. Тихонько, без шуму. Он мне через четверть часа всё расскажет. И кому писал, и с каких пор, и сколько ему за то плачено.

Я поднял на казака взгляд.

— Не дозволю.

Тимоха аж подскочил на табурете.

— Это отчего же⁈ Павел Саныч, он же сволочь! Вы ж сами слыхали, я вам всё как есть доложил! Мальчонка, записка, гвардеец губернаторский…

— Слыхал, — согласился я. — Но одно дело, Тимоха, знать, и совсем другое — иметь доказательство. Если мы сейчас тряхнём Ерёму, он упрётся намертво, скажет, мол, губернатору благодарственное письмо передавал или прошение, или ещё какую-нибудь чушь придумает. Содержание той записки мы не видели, и её у нас нет, а значит, и говорить не о чем. Пытать можно, конечно, но это тоже, знаешь, сомнительное дело. Некоторые под пытками признаются, что они Христа лично продали.

Я поднялся из-за стола, прошёлся по комнате, остановился у окна, отодвинул занавеску, выглянул на улицу.

У навеса Ерёма как раз обтирал Марусю, водил по её спине пучком соломы. Спокойно, обстоятельно, как всегда.

Вот же сволочь.

— И это ещё полбеды, — сказал я, не оборачиваясь. — Главное в другом. Предположим, ты его за баню отвёл и он тебе всё выложил. Дальше что?

— Дык как что? — растерялся вахмистр. — Вывести за ворота да и…

— И пристрелить по-тихому? — перебил я пластуна.

— А чего ж ещё? — хмуро выдал вахмистр.

Я отпустил занавеску, вернулся к столу.

— А то, Тимофей, что Ерёма мне нужен. Живой, здоровый и в полном неведении. Ты подумай сам. Крыса у нас теперь известная. Мы теперь понимаем, кто носит губернатору новости и каким путём. А раз так — можем эти новости выбирать сами. Хочу, чтоб Бао решил, будто бумага в сеннике, — он так и решит. Захочу завтра, чтоб думал, будто она в Фуцзядяне у Чжао лежит, — и это ему донесут. Причём информация поступит не от чужого человека, которому веры нет, а от собственного, проверенного, который почти два месяца исправно служит.

Вахмистр перестал мять шапку. Задумался.