Страница 30 из 64
Софья Ильинична за спиной племянницы закатила глаза к потолку, беззвучно зашевелила губами. Не иначе, молилась. Или проклинала. С такого расстояния не разобрать.
Рахиль вдруг мечтательно вздохнула, обвела взглядом магазин — рулоны, кружева, ленты, которые Тимоха так и не собрал до конца.
— Хорошо тут, правда? — произнесла она, ни к кому конкретно не обращаясь. — Я вот всегда думала: как это, должно быть, славно — ходить по лавкам вдвоём. С мужем. Выбирать материю, спорить о цвете, о фасоне… Он ворчит, что дорого, а сам несёт покупки. — Девушка бросила короткий взгляд на вахмистра. — Хороший муж, солидный, надёжный. Чтоб плечо было, на которое опереться можно.
Тимоха от этих слов заметно напрягся. Насторожился. Почуял, что разговор куда-то не туда сворачивает, а куда именно — понять был не в силах.
— Оно, конечно, — осторожно согласился пластун. — Дело хорошее. Муж — это… того. Нужное дело.
Я закусил щёку изнутри. Ещё немного, и не выдержу.
— Пойдёмте, князь, — сжалилась наконец Рахиль, видя, что вахмистр вот-вот пустит корни в пол от напряжения. — Покажу, что тут есть приличного. Хоть материю для Манью подберём, а по поводу фасона мы уже с модисткой решим.
Она направилась вглубь лавки. Софья Ильинична двинулась следом, не забыв напоследок одарить Тимоху взглядом, каким провожают подозрительную личность в людном месте, попутно придерживая рукой кошелёк.
Я пошёл за дамами. Тимоха с видом мученика топал за мной.
Ещё около часа мы блукали по магазину, меж стеллажей, Рахиль щупала ткани, разглядывала их на свет. Некоторые откладывала в сторону, от других отказывалась сразу. Я активно ей поддакивал и старался иметь умный вид, хотя на самом деле чувствовал себя полнейшим кретином. Про вахмистра вообще молчу.
В итоге дочь ростовщика выбрала самую подходящую, по её заверению, ткань. Плотный шёлк глубокого нефритового оттенка, с чуть заметным холодным отливом, который менялся, стоило повернуть отрез к свету. Гладкий, тяжёлый, струящийся крупными красивыми волнами. Рахиль приложила его к своей руке, потом отвела, прищурилась.
— Вот это, — сказала она уверенно. — Манью смуглая, черноволосая. Яркое перекроет её красоту и будет выглядеть вульгарно, пастель сделает бледной как поганка. А этот цвет подчеркнёт и кожу, и глаза. И статус.
Я кивнул с видом знатока. Про себя отметил — а девчонка-то соображает. Не только в фасонах разбирается, но и сразу прогнозирует, как в этом платье Манью будет держаться. Мыслит на два хода вперёд, вся в отца.
Потом Рахиль велела приказчице отобрать ещё какой-то мелочи. Тут я окончательно потерялся. На прилавок легли ленты, тесьма, горсть перламутровых пуговок, кружевная полоса и нечто воздушное, чему я даже названия не знал. Какие-то бантики, оборки, финтифлюшки. Я честно попытался уследить за данным процессом, в итоге плюнул на второй позиции и просто оплатил всё, что мадемуазель Блаун наметила. В конце концов, каждый должен заниматься своим делом. Моё дело — раскошелиться.
Вышли на улицу все вместе.
Ткань и мелочь Рахиль забрала с собой сразу.
— Так надёжнее, — пояснила она. — Модистку я вызову к себе, дома и займёмся. Тащить Манью через полгорода незачем, к тому же по такому морозу. Присылайте её ко мне, князь, всё сделаем. Но не позже чем через час. Уже двух часов у нас нет. К утру будет готово платье, за которое вам краснеть не придётся.
— Не знаю, как вас благодарить, Рахиль Соломоновна, — искренне высказался я.
— Придумаете, — улыбнулась она. Затем повернулась к Тимофею и добавила уже мягче: — До завтрашнего вечера, господин вахмистр.
Тимоха что-то невнятно пробубнил в ответ. Не то попрощался, не то поперхнулся воздухом.
Дамы уселись в поджидавший их экипаж. Софья Ильинична напоследок ещё раз смерила пластуна презрительно-подозрительным взглядом и захлопнула дверцу.
Мы с Тимохой забрались в пролётку. Ерёма тряхнул вожжами, Маруся тронулась с места.
Некоторое время ехали молча. Пластун сидел красный, насупленный, глядел прямо перед собой и о чём-то напряжённо думал. Я его не трогал, наблюдал краем глаза. Потом всё же не выдержал.
— Тимофей.
— Чего?
— А ты жениться-то готов?
Вахмистра будто прострелило. Он дёрнулся, повернулся ко мне. Глаза у него сделались круглые, ошалелые.
— Э-э… это вы к чему, Павел Саныч?
— К тому. Не придуривайся. Ты не слепой, я не слепой. Девица по тебе сохнет, да так, что сам Соломон Маркович это видит. Ты тоже по ней убиваешься втихаря.
Тимоха засопел ещё громче. Отвернулся. С минуту молчал, а потом совершенно серьёзно ответил.
— Готов, ваше сиятельство. Чего уж. Не мальчик. Рахиль Соломоновна мне и правда дорога. Как вижу её, в чистого юродивого превращаюсь. И ничего с этим поделать не могу. Токма кто ж мне её отдаст-то, ваше сиятельство? Вот в чём загвоздка.
— А в чём препятствие? — изобразил я из себя дурачка.
— Дык это… — Пластун поморщился, будто разжёвывал что-то горькое. — Она ж еврейка. А я казак. У них своё, у нас своё. У Соломона Марковича небось жених припасён, из своих, из уважаемых. С деньгами, с домом. А я кто? Служивый. Ни кола ни двора, одно жалованье да шашка. К тому же сами знаете, не шибко потомки Моисея любят нас, казаков. Ну и мы их, понятное дело, не жалуем.
Он проговорил это всё разом, без запинки. А значит, думал не раз, но озвучил сейчас впервые.
— С Соломоном решить можно. Ты своих не боишься? — спросил я. — Казаки народ упёртый. Скажут — взял в жёны еврейку, отвернутся.
Тимоха хмыкнул.
— Раньше — отвернулись бы, — согласился он. — Осудили. А нынче… — Вахмистр повёл могучим плечом. — Нынче, ваше сиятельство, вся жизнь кувырком пошла. Империи нет. Живём на чужбине, только благодаря вам китайцам в ноги не кланяемся. Всё поменялось, всё не по-старому. Так чего бы и этому не поменяться? Ежели человек хороший, дык какая разница, какому он богу молится.
Я посмотрел на него с уважением. Вот тебе и косноязычный Тимоха, который в магазине двух слов связать не мог. А по сути сказал такое, до чего иной профессор не доберётся.
— Мудро…
— Дык жизнь научила, — буркнул пластун и опять уставился на дорогу.
Больше мы к этой теме не возвращались. Но по лицу вахмистра было видно — он крепко задумался о реальной перспективе жениться на Рахиль.
До лесопилки добрались уже в сумерках.