Системный рыбак 16

Чуть позже к воротам подкатили ещё два экипажа. Из первого выбралась Ксения с корзиной, в которой позвякивало стекло из её бара, и с порога пообещала всем коктейль, который ставит на ноги быстрее любого лекаря. С ней приехала Грозелла: она обошла площадку, прислушалась к гулу опор и вынесла вердикт, что место стоящее. Второй экипаж привёз Освальда и бабушку Майю. Старушка оглядела столы, оценила помощников Бертольда, признала подготовку сносной и велела накрывать, пока она не передумала хвалить. Не приехали лишь Магда с Леоном: лекарь оставил их в городе на перевязках до конца декады, так что я отправил им с гонцом корзину деликатесов и извинения.

Адриан открыл вторую бутылку, облил себе рукав и объявил, что это жертва богам удачи. К четвёртому тосту он держал речь стоя, размахивая бутылкой, как маршальским жезлом.

Клэйн сообщил, что предвидел этот триумф ещё на аукционе.

Я молча посмотрел на него, потом на телегу с сеном у ангара.

— Господин, я выразился неточно…

— Обратно поедешь на ней.

— Я пошутил! — поспешно исправился он, отступая к телеге.

Рид сидел на краю стола, как маленький бронзовый памятник самому себе, и принимал поздравления. Ему чесали за ухом работники, ему кланялся Клэйн, ему Адриан лично поднёс кусок мяса на серебряной вилке, добытой неизвестно откуда. Кот всё это терпел ровно до тех пор, пока белая кошка не свалилась с лавки прямо ему на спину.

После этого хвалебные речи потеряли слушателя. Кошка ушла в темноту, серая тень рванула следом, и минут двадцать между столами и оградой шла бесшумная охота с внезапными визгами и сшибленными табуретами.

ДЗЫ-Ы-ЫНЬ! БАМ!

Где-то у ограды погибло ведро.

Дина тоже решила поиграть и снесла свёрнутое одеяло, на котором дремали двое работников. Одеяло уехало вместе с людьми. Люди сначала испугались, потом узнали розовую морду и полезли её гладить, а Дина завалилась на спину и подставила брюхо.

Кто-то из ночной смены притащил дудку и играл так себе, зато громко. Селеста, к моему удивлению, пошла танцевать с Элизой. Обе смеялись, у Элизы из причёски вылезли шпильки, а на пятом круге к ним присоединился Юст, который отбивал ритм каблуками так, что молодёжь завороженно смотрела.

К полуночи гости начали расходиться. У всех были дела, ради которых стоило лечь до рассвета, и один за другим экипажи уходили к городу. Грозелла задержалась у ворот дольше прочих, посмотрела куда-то за ограду и бросила мне, что старое голодное место снова кормят. Остаться ночевать отказалась. Белая кошка вышла из темноты сама, без единого выдранного клока шерсти на боках, и уснула у Элизы на коленях. Где в это время шатался Рид, он потом так и не объяснил.

Праздник кончился поздно.

После стольких дней, когда мы встречались с сектантами, отвечали на вопросы дознавателей и считали чужие ставки, компания наконец просто веселилась.

Я лёг, когда небо на востоке уже начало сереть.

…

Проснулся я первым.

Так всегда бывает после долгого весёлого вечера: тело гудит тяжело и приятно, а спать дальше не получается. За окном орали какие-то местные птицы, желудок свело от голода.

Жрать. Срочно.

Дина спала поперёк порога, раскинув лапы, и во сне жевала. По связи от неё тёк густой сытый покой существа, которое вчера сожрало своё и половину чужого. Резерв у неё восстановился полностью.

Я вышел на двор.

Утро стояло свежее, с туманом в низинах. Оставшиеся в доме пятеро признаков жизни не подавали: Адриан храпел так, что дверь его комнаты подрагивала, Клэйн с Рейнаром спали вповалку в одной, а девушки заняли верхний этаж.

Тесный круг. Самые ближние.

Ну и славно.

Я потянулся, хрустнул шеей и пошёл на кухню.

Кухня в усадьбе оказалась приличная: длинный разделочный стол из цельной доски, очаг с вертелом и медные тазы на стене, развешанные по размеру. Всё на местах и пропахло вчерашним дымом.

В кладовой обнаружилась корзина яиц, мешочек соли и связка молодого лука. На подоконнике лежали вчерашние садовые яблоки, тугие, с крапчатым бочком.

Остальное я достал из перстня.

Первой на стол легла клешня.

Нет, она принадлежала не тем милым разноцветным ребятам, что тянули мой плот назад в городской порт. Эта клешня принадлежала опасному монстру.

Одного бронированного краба-речника я вытащил на четвёртый день пути. Тварь вцепилась в крюк, попыталась просверлить дно плота и оставила мне на память пару клешней. В общей горе улова этот трофей тогда затерялся, а клешни я сразу убрал в перстень. Одной сейчас хватило бы, чтобы накрыть всю столешницу: панцирь цвета обожжённой глины, шириной с доброе бревно, с белым сколом на конце.

Следом пошёл мешочек Жемчужного риса, где каждое зёрнышко мерцало изнутри, кулёк серебряных ягод, щепотка огненной корицы и последняя горсть кислых красных плодов.

Я разложил всё это в ряд, отступил на шаг и посмотрел.

Мизанплас. В прошлой жизни за криво выставленный мизанплас я снимал людей со смены. Здесь я его выставлял себе сам, босиком, у чужой плиты в усадьбе, которую выиграл вчера у идиота с гербом.

Полотенце на плечо.

Кухня готова, гости спят, шеф голоден. Смена пошла.

Я взял акватариновые кинжалы и занялся клешнёй.

«Духовный Кулинар» расчертил панцирь светом. Под панцирем лежало мясо, и от сустава в него уходили каналы, толстые, ветвистые, полные силы. Клешню такого размера ломают молотом, но молот бьёт наугад и рвёт волокно вместе с каналами. Я нашёл шов, поставил лезвие в стык и поймал слабину между пластинами. Одно движение, и акватарин прошёл по ней без рывка.

Хрусь.

Панцирь разошёлся половинками, и из него на доску вывалился цельный пласт мяса длиной в мою руку и толщиной с моё бедро. Белый, с розовой прожилкой, плотный, как хороший стейк. Пахнуло морем и сладостью.

Разделал я его вдоль каналов на широкие ломти в два пальца, и каждый ломоть надрезал поперёк волокон, неглубоко, чтобы жар проник внутрь и не высушил мясо.

Разрубленные суставы и обломки панциря ушли в большой котёл. Туда же отправилась холодная вода, пучок лука и три кислых плода.

Пока бульон подходил, я развёл огонь в очаге и оставил его прогорать. Мне нужны были угли, а не пламя: краб просит короткого сильного жара, потому что от долгого он превращается в резину, и никакие духовные каналы этого уже не спасут.

Бульон закипел, и я снял пену в три захода. Отвар посветлел, а потом приобрёл тот самый оттенок, который в прошлой жизни у меня выпрашивали ресторанные критики: прозрачный, с золотом на дне.

Жемчужный рис я засыпал прямо в этот бульон, помешал один раз и накрыл крышкой.

Дальше кухня потребовала полного внимания.

Я поставил кислые плоды увариваться в соус, а рядом нагрел воду для яиц. Пока соус густел, обвалял краба в крупной соли, добавил щепоть огненной корицы и уложил мясо на решётку над углями.

Ш-Ш-Ш!

Сок зашипел на раскалённом металле. Над очагом поднялся пар с запахами моря, сладкого мяса, угольного дыма и корицы, и у меня самого свело скулы от предвкушения.

Я следил за крабом по звуку. Сначала жир шипел резко, затем треск стал ниже. Через семь секунд я перевернул ломти. Поджаренная кромка уже заперла сок, а в надрезах он дрожал прозрачными каплями.

Ещё семь секунд. Я снял мясо и оставил его отдохнуть, чтобы сок распределился по волокнам, а не вытек на доску при первом касании.