Художник

Даже когда жертва теряет сознание и отключается, я чувствую, как под пальцами бьется его горячее сердце. Работа так себе: часть осколков провалилась внутрь, искажая и без того своеобразный вид. Я завороженно смотрю на движение еще живого сердца, на спиленные кости и кровь. Это совсем не то же самое, что лишить языка говорливую Саманту Джонс. Совсем не то, что вонзить нож в шею зарвавшегося Марка Гордона.

Ощущения другие, и сейчас бы коснуться сердца, попробовать… Я пытаюсь представить, как делаю то же самое, что когда-то сотворил монстр, и мне вдруг становится дурно. Чем тогда мы будем отличаться друг от друга? Чем отличаемся сейчас? Я ведь зашла непозволительно далеко и без него.

Я обречена. Я не бегу из этого тоннеля в ужасе, не пытаюсь наброситься на монстра – хотя очень хочется – и, что самое страшное, не чувствую угрызений совести. Просто холст. Пока еще живой человек, со своими проблемами и эмоциями –

просто холст.

– И что ты чувствуешь? – Голос монстра, словно шепот дьявола, раздается у меня над ухом, а горячее дыхание обжигает кожу.

– Восторг. – И я не вру: восторг, возбуждение и желание зайти как можно дальше, любопытство. Спустя почти пять лет настала моя очередь превратиться из жертвы в охотника.

Даже тогда, когда настоящий охотник стоит у меня за спиной.

– Прекрасно, – шепчет он, вкладывая мне в окровавленные ладони скальпель. – Удиви меня, дорогая.

Оборачиваюсь я к нему резко, сама того не ожидая. Смотрю в блестящие то ли от восторга, то ли от такого же, как у меня, возбуждения глаза и крепче сжимаю в руке инструмент. До чего велик соблазн вонзить его в горло монстра. Посмотреть, как из пробитой артерии фонтаном брызнет кровь, как потухнет взгляд и как сотрется надменное выражение с его лица.

Посмотреть, как он наконец-то сдохнет.

Монстр с легкостью останавливает мою руку, едва я только дергаюсь в его сторону. Ухмыляется.

– Ты меня не убьешь. – И тон у него такой, будто он лучше всех все знает: холодный, пронзительный и уверенный. И ведь так оно и есть. Он знает обо мне даже больше меня самой. – Но если попробуешь удивить меня таким образом еще раз – я буду разочарован.

Очень. Глубоко. Разочарован.

Слова бьют сильнее хлыста, каким монстр может высечь меня, если захочет. Пронзают глубже любой иглы, какую он может вонзить. Глубоко в душе мне вовсе не хочется его разочаровывать.

– Как скажешь, – усмехаюсь я и заканчиваю фразу неожиданно даже для самой себя: –

Мастер

.

Сердце жертвы больше не бьется. Извлеченное из грудной клетки, оно выглядит безжизненно и… одиноко. Я бросаю на него взгляд и понимаю, что смотреть на человеческое сердце теперь вовсе не противно: ему всего лишь не хватает деталей.

Хочется видеть его другим: нанести несколько узоров скальпелем, добавить тычинки, как у настоящих паучьих лилий. В памяти еще живо воспоминание, что их монстр обычно делал из пальцев жертв. Но без него у меня ничего не получится, сама я могу лишь пустить орган на лоскуты.

Мне не хватает знаний. И опыта.

– Молодец, дорогая, – ухмыляется он и одним движением заставляет меня подняться на ноги.

Понятия не имею, что делает его ухмылку такой довольной – результат или моя случайная оговорка. Мне никогда не хотелось звать его так. Я просто ошиблась и вместо очередного оскорбления произнесла…

это

.

– А теперь будь хорошей девочкой, останься рядом и просто посмотри. – Он хватает меня за надетую на шею цепочку и тянет на себя. У нас ощутимая разница в росте, несмотря на то что он заставляет меня носить туфли на каблуке, и это движение выглядит угрожающе. Его шепот звучит и того хуже: – Терпеть не могу, когда меня отвлекают от работы.

И я смотрю: завороженно наблюдаю, как он, стоя перед высоким операционным столом, орудует скальпелем, подобно настоящему художнику. Его движения изящные и отточенные, будто все линии и взмахи моей невероятной твари давно доведены до автоматизма.

Какой

твари? Приходится тряхнуть головой и растрепать собранные в простенькую прическу волосы, чтобы отогнать в сторону неприятную мысль.

Удивительно, даже спустя четыре года в тюрьме он не потерял навык. Его руки, его длинные пальцы художника двигаются так быстро и легко! И слепой заметит, какой выходит изувеченная плоть из-под его пера: идеальные линии, читаемые формы и никаких лишних деталей. Настоящее совершенство.

Аж дыхание перехватывает. Все это время я послушно стояла поодаль, а теперь делаю короткие шаги в сторону монстра, пытаюсь заглянуть ему через плечо и громко, тяжело и часто дышу. Мне нужно прикосновение этих пальцев. Нужен взгляд темных сверкающих в полутьме глаз. Иначе я просто умру. Точно знаю.

Запахи сырой плоти и крови провоцируют дрожь, и меня вовсе не смущает примешивающийся к ним запах погибшего человека – меня уже добрых полгода не волнуют смерти.

– Тебя это так заводит? – Монстр резко оборачивается ко мне, смотрит с насмешкой и явно издевается. На лице блестят редкие капли крови, а на губах застывает самая отвратительная его ухмылка. – Знаешь, иногда даже я задаюсь вопросом о том,

что

творится в твоей голове.

Да черт бы побрал тебя и твои дурацкие фокусы! Я смотрю, как он стягивает перепачканные в крови белые перчатки, и не могу отвести глаз от пальцев. Никогда до этого дня я не обращала на них столько внимания.

Они могут стать частью прекрасной композиции. Они могут свести меня с ума. Мысли судорожно перескакивают с одного на другое.

– Нет, дорогая. – Монстр останавливает меня коротким движением руки, стоит только потянуться к нему, и нажимает ладонями на плечи. И по одному только тону можно сказать, что сегодня мне придется играть по его правилам. Опять. – На колени. Ты не получишь ничего из того, чего тебе так хочется, пока не научишься

терпеть

.

И я подчиняюсь: некогда сопротивляться, я не желаю тратить ни секунды на бессмысленную борьбу, в которой так или иначе проиграю. Мне нужно хоть что-то, или в конце концов я сойду с ума.

– Мое терпение тоже не бесконечное. – Я чувствую его пальцы в волосах и понимаю, что от прически скоро не останется и следа, а на платье проступят следы крови. И за это он тоже меня накажет. Плевать.