Художник

Короткие неглубокие порезы складываются в узор из новой паучьей лилии. В студии стоит их удушливый запах. Мне хочется подарить Аманде несколько приятных прикосновений, прежде чем перейти к созданию композиции. И ей нравится: ее стоны не имеют ничего общего с болезненными.

Цветы распускаются на бледной коже один за другим: под сердцем, под правой ключицей, под ребрами. Она извивается под прикосновениями, выгибается, царапает короткими ногтями о металлическую поверхность стола. Старается сдерживаться.

Понимает

.

– После этого, – выдыхает она, хватая меня за запястье, – ты забудешь обо мне?

– Произведения искусства создаются для того, чтобы их запомнили. – Мне приходится зафиксировать ее руки креплениями, а следом застегнуть их еще и на лодыжках. – Навсегда.

Еще немного, и она уже не сможет себя контролировать. Поддастся инстинктам, начнет непроизвольно брыкаться и попытается смазать идеальные линии. Сегодня я не могу позволить себе ошибиться.

Стек в руках сменяется скальпелем. Один надрез за другим лезвие рассекает плоть легче, чем нож разрезает масло. До кости остается меньше дюйма, в нос бьет резкий солоноватый запах крови.

В отличие от остальных холстов, Аманда –

совершенная

– заслуживает прочувствовать на себе каждый из составляющих картину мазков. Она прогибается в спине, кричит, и ее крики меня едва не оглушают.

Громче

. Хочется слышать малейшие оттенки эмоций, чувствовать, как ими она дополняет мою работу. Еще громче. Дерганные движения ее тела напоминают о судороге, но они прекрасны в своей беспомощности.

Когда-то я работал с холстами безо всяких препаратов: их неловкие движения хотелось прервать одним ударом, голоса – заглушить музыкой, от полных постыдного отчаяния глаз хотелось отвернуться, пока те наконец не станут красивее. Сегодня музыка – это ее пронзительные крики, а красота – ее уже сейчас полные восторга глаза.

Платье пропитывается кровью насквозь, та стекает со стола и пачкает рукава рубашки, брызгами и потеками покрывает кисти рук. Тело Аманды продолжает подрагивать под напором инструментов, а крики постепенно сменяются надрывными хрипами. Она еще держится и дышит.

Я вижу и чувствую, как бьется под ребрами сердце. Самая красивая, спрятанная глубоко внутри часть человеческого тела. Из ее сердца должен получиться один из самых прекрасных цветов – иначе быть не может.

Восторг в ее восхитительных глазах так и не уступает места иным чувствам. Становится отчетливее, ярче, и я едва не тону в нем, подняв взгляд на Аманду.

– М… – Я знаю,

что

она хочет произнести. У нее не осталось сил, и с ее губ срывается лишь короткий, едва различимый звук. Но я

понимаю ее.

– Я вижу, дорогая. – Отвлекаюсь лишь на мгновение, чтобы склониться к ее лицу и прошептать: – Ты в таком же восторге, как и я.

Она еще жива, и ее губы все такие же горячие, когда я целую ее – несдержанно и нетерпеливо, как обычно делала она. Меня подстегивает запах крови, толкает вперед восхищение в ее сияющих все ярче глазах. Это последний поцелуй, который я могу ей подарить.

Искренний. И это она наверняка тоже понимает.

Когда я берусь за тонкую медицинскую пилу, Аманда почти теряет сознание. Веки дрожат, она из последних сил старается держать глаза открытыми и глухо, едва слышно скулит от боли. Ей не хочется так рано уходить со сцены, а мне не хочется ее отпускать. Я работаю медленно, наслаждаясь каждым ударом обнаженного сердца.

Совершенного.

Ребра с хрустом поддаются, но к тому моменту сердце бьется едва ощутимо. Я касаюсь его пальцами – ощущения без перчаток совсем другие – и завороженно наблюдаю за последними ударами. Восхитительные глаза Аманды уже несколько минут как закрыты, а я никак не могу забыть их выражения. Кажется, что те искры, за которыми я наблюдал в течение четырех лет, или те, которые видел восемь лет назад, не идут ни в какое сравнение с

этими

.

И мне жаль, что оценить этого она уже не сможет.

Сердце легко превращается в удивительно красивый цветок паучьей лилии. Я высекаю лепестки с ювелирной точностью, вкладываю в них всю свою любовь к настоящему искусству и составляю превосходную композицию. Вкладываю в ее грудную клетку живые цветы, вплетаю их в ее серебристые волосы. Они сочетаются с испачканным в крови алым платьем.

Она – совершенная, моя сорок четвертая по счету картина. Мой первый и единственный шедевр.

Я не в силах согнать с лица странную

влюбленную

улыбку.

Джерард Блейк

I can hear the sound of a heartbeat before it goes out

Won’t ever leave my memory of bloodshed all around

And I can see a tear on my father’s face before it falls out

Oh, my enemy, how could I have ever let you down?

Ramsey – Goodbye

Тело Аманды Гласс нашли на следующее утро. Очередная жертва подражателя, как до сих пор пишут в газетах, найдена прямо в центральном парке города. Новость мгновенно стала сенсацией и разлетелась не только среди взволнованных нападениями студентов Калифорнийского института искусств, но и среди многих жителей Лос-Анджелеса.

Большинство из них тревожит страх, и вовсе не перед искусством.

Я, единственный, кого вызвали на опознание тела Аманды, не смог держать себя в руках, когда оказался в морге. От одного вида к горлу подступила тошнота. Я не представлял, у кого рука поднялась сотворить подобное с молодой девушкой. Для чего?

Этим вопросом я задавался еще несколько дней. В течение последних восьми лет один за другим погибла вся семья Гласс: сначала жертвой серийного убийцы стала Эвелин, потом Рейнард, а теперь и Аманда. Что и как привело их к такому плачевному концу? Вопрос так и останется без ответа.

Похороны посетить я не успел, и теперь, приехав навестить могилы Аманды, а заодно и ее отца, я обнаружил там того самого человека с фотографий, сделанных Адамом Эвансом. Волосы мужчины отросли сильнее, и сейчас, в застегнутом наглухо плаще и солнцезащитных очках, он едва узнается.

Наверное, их с Амандой отношения были не такими и безнадежными, если он заявился к ней даже после смерти.

– Соболезную. – Мы не знакомы лично, но я все равно проявляю уважение. Взгляд падает на могильный камень, и от выбранной для надгробия фотографии у меня по позвоночнику пробегают мурашки – на ней глаза Аманды нездорово блестят, а ухмылка напоминает звериный оскал. – Я знаю, что вы были близки.