Художник

– Сегодня у тебя было всего два правила. – Мастер наклоняется ко мне и ласково касается пальцами волос. Его шелестящий голос звучит не хуже, чем у змея-искусителя, вот только искушать он даже не пытается. Таким голосом он говорит лишь тогда, когда собирается

наказать

. – Ничем себя не выдать и не прикасаться к другим людям. Как ты думаешь, с каким из них ты не справилась?

Мастер распускает ленту в моих волосах, а я дрожу, вспоминая, как Джерард Блейк обнимал меня у ворот морга на прощание, и нервно сглатываю. Он не спрашивал разрешения, наверное, считал этот жест проявлением доброты и сочувствия, почти отеческой заботы. Мне нужно было уклониться от его объятий, но я слишком глубоко вжилась в роль убитой горем дочери и совсем забыла об этом.

Мурашки волной пробегают вдоль позвоночника, когда я чувствую прикосновение к ошейнику: Мастер оттягивает его, забираясь пальцами под ворот платья.

Я ошиблась, а он

никогда

не прощает ошибок.

– Прости, Мастер. – Мой шепот едва слышен за уличным гомоном.

– Ты же знаешь, пустых слов недостаточно, дорогая. – А его шепот звучит подобно грому.

Хочется сделать шаг вперед, но не получается: Мастер крепко держит меня за ошейник, стоит дернуться лишний раз, и я попросту задохнусь.

– Я терпеть не могу, когда кто-то касается моих инструментов без разрешения. – Никогда еще не слышала у него

таких

интонаций. Неужели ты ревнуешь, Мастер? Неужели хочешь, чтобы я принадлежала только тебе, даже когда просто играю? Дрожь усиливается, но мне совсем не страшно: я готова принять любое наказание. Мне

хочется

искупить вину. – Пойдем, иначе кто-нибудь поймет нас с тобой превратно. А ты ведь не хочешь, чтобы я разозлился еще сильнее, правда?

Я иду за ним все той же летящей походкой, чувствуя себя счастливой. Я самый ценный, самый верный инструмент Мастера и однажды заслужу

особенную

награду. Правда же, Мастер? Я твоя умница, и только мне ты подаришь настоящего себя.

И я приму.

Я хочу.

Лоуренс

02/2019

Take my life

Like a killer in the night

Dangerous eyes

Cut through me like a knife

Left to bleed

Was I always meant to be

A victim in your crime scene?

Night Club – Crime Scene

В ее глазах я нахожу отражение собственных. Таких же ярких, сияющих в серости этого мира. Искры в них не гаснут ни на мгновение – сверкают и взрываются, подобно заточенным на самом дне сверхновым. Может ли творец мечтать о чем-то большем, чем с точностью выраженное в работе отражение его личности? Его взглядов, его мира – такого, каким он видел его годами.

Нет

.

Я искренне улыбаюсь и провожу пальцами вдоль ее ключиц, отмеряю расстояние до грудной клетки. Сегодня я не надел перчатки. Мою лучшую работу нужно чувствовать кожей, она достойна того, чтобы позволить ей ощутить на себе мои самые выверенные и точные прикосновения.

Сегодня Аманда пришла сама – без единого напоминания. Шлейф длинного красного платья тащился за ней, собирал на себя пыль и осыпавшиеся на пол лепестки цветов, а пышный ворот не скрывал черного ошейника. Она выглядела идеально для самого главного представления в жизни.

Сегодня, спустя четыре года, четыре месяца и четыре дня после моего освобождения из тюрьмы, она смотрит на меня восхитительными, до краев наполненными яркими искрами глазами и

понимает

.

Понимает без слов.

В отличие от других холстов, ее фиксировать я не стал. Она вольна выражать свои ощущения в самых смелых оттенках: мне хочется видеть, что еще она способна показать, прежде чем стать настоящим шедевром. Венцом творения.

Совершенством

.

Но она замирает сама. Подрагивает под легкими прикосновениями, прикрывает глаза и дышит коротко, прерывисто. Я ловлю себя на том, что ритм нашего дыхания совпадает. Никогда уже мне не найти такого идеального

инструмента

. Идеального

полотна

. Идеального

зрителя

.

Мой выбор сегодня – остро заточенный стек из тех, которые она когда-то принесла мне сама. Я медленно веду лезвием по ее бледной коже, и алые капли крови срываются вниз, исчезают в складках расстегнутого платья. Она выбрала красное, потому что понимала: шедевр можно написать лишь в этой палитре.

Я прикрываю глаза. Веки подрагивают от удовольствия, от предвкушения, а дыхание все-таки сбивается. Впервые за тридцать шесть лет я не в состоянии себя контролировать.

– Мастер. – Аманда приподнимается на локтях, едва заметно улыбается в ответ на пока еще такие легкие болевые ощущения. – Ты мной доволен, Мастер?

В этот день ей позволено практически все, и она этим пользуется: касается горячими ладонями моих щек, заглядывает в глаза и улыбается. Ее улыбка блаженна, словно у сумасшедшей, и искренна. Она ищет поддержки и похвалы. И я знаю, что ей хочется услышать.

Произнести этих слов я не могу: не чувствую так, как делает это она. Я вижу мир иначе, но она наверняка все поймет. Она единственная способна взглянуть на этот мир моими глазами хотя бы на мгновение.

– Ты совершенна, дорогая, – шепчу я ей на ухо, когда она тянет меня на себя. Пиджак пропитывается кровью. Плевать.

– Я достойна стать твоим шедевром? – Она дрожит, но не от страха.

– Ты, дорогая, – главная работа всей моей жизни. – Я разрываю наше странное объятие и встречаюсь с ней взглядом. – И ты станешь настоящим шедевром.

Кажется, в один момент в ее глазах застывают слезы. Я не успеваю рассмотреть, замечаю лишь короткую улыбку и то, как подрагивают губы, когда она тянется обратно ко мне и целует.

Поцелуй этот медленный и тягучий, до странного несвойственный такому нетерпеливому и резкому человеку, как она. Но я позволяю ей и его. Она первая и последняя моя работа, способная диктовать свои правила.

– Я так люблю тебя, Мастер. – Аманда судорожно обхватывает меня за плечи и прерывисто, сбивчиво шепчет. Нервничает.

– Я знаю. – Одним движением я заставляю ее принять прежнее положение. Несколько коротких порезов над сердцем до сих пор кровоточат. – Ты не могла меня не полюбить.

Моя работа с ней – тщательная и продуманная до мелочей. Я знал,

когда

и

что

стоило сказать, чтобы заставить ее медленно сойти с ума, потерять рассудок от зародившихся много лет назад чувств. На струнах ее души играть было ничуть не сложнее, чем на скрипке, и я прекрасно справился.