Художник

Как глупо звучит мое имя, когда срывается с ее сухих, потрескавшихся губ. А ведь все могло сложиться иначе. К счастью, мать никогда не задумывалась, что со мной происходит. Я существовал лишь тогда, когда она сама того желала. Но все это в прошлом. Веревка плотно стягивает еще и запястья. Все это в прошлом, и теперь мое имя зазвучит

иначе

.

Писать ножом на коже – вовсе не то же самое, что выводить идеальные линии на бумаге. Одна ошибка, и холст будет безвозвратно испорчен. Запоздало я понимаю, что пары веревок недостаточно: когда мать дергается под прикосновениями холодного металла, когда стонет и кричит в попытках воззвать к жалости. Но какая разница? Линия за линией я вывожу на ее теле лилии. Сколько ей нужно? Десять? Двенадцать? Шестнадцать? Домой мать всегда носила небольшие букеты по пять-семь цветов, но ведь она достойна большего. Я ухмыляюсь.

Число должно быть кратно

четырем

.

– Почему?.. – обессиленно шепчет мать. Слезы на ее щеках подсыхают.

– Ты разве не понимаешь? – улыбаюсь я. – Потому что иначе и быть не могло, мам.

Ее сдавленные рыдания и стоны на меня не действуют. Я работаю ножом с ловкостью и точностью заправского хирурга, раз за разом распускаю на бледной коже матери ее любимые цветы. Лилии – вечный символ смерти, но на этот раз они станут началом новой жизни. Моей собственной жизни. Той, где не будет места пустым и блеклым глазам отца, похожим на два пруда с мутной водой. Где не будет места предательству матери.

В моей новой жизни она станет чем-то особенным. Донельзя красивой картиной – первой работой, которую увидит мир. Тем досаднее видеть, как линии смещаются из-за ее рыданий и заунывных криков. Никто не услышит, потому что в паре ближайших домов сегодня никого нет. Мечтает ли мать, чтобы отец с братьями вернулись из торгового центра побыстрее? Чтобы повернули на половине пути и спасли ее?

Так не бывает, мам. И я едва не смеюсь вслух.

Когда терпеть попытки матери вырваться становится невозможно, я хмурюсь и, помедлив пару мгновений, вонзаю нож ей в горло. Лезвие входит глубоко, но рана эта настолько уродливая и не вписывается в композицию, что я тут же жалею о содеянном. Нужно было подготовиться чуть лучше, заранее позаботиться о том, чтобы мать и пальцем не могла пошевелить. Как и настоящие холсты, такие нужно как следует закрепить перед работой.

Впрочем, пальцами мать шевелила в последний раз. Я сосредоточенно вывожу на ее коже шестнадцать лилий, прежде чем подняться на ноги и как следует размять затекшие плечи. Топорная, уродливая работа, но она сделала мать хоть немного симпатичнее.

Впервые за двадцать один год я чувствую себя на своем месте. Живым. Свободным. Довольным. И никогда больше я не назову себя этим блеклым, отвратительным именем – Ларри. Оно мне не подходит.

Лоуренс

04/2018

I’m feeling so incomplete

So don’t even try to retreat

I’ll conquer and override

Your soul and my soul collide

DHeusta feat. Dawko – Darkest Desire

Удивительно, как быстро летит время: кажется, будто все это случилось только вчера, а прошло уже почти пятнадцать лет.

«Я все понять не могу, почему ты не хочешь замечать красоту этого мира. – По сей день помню звонкий надоедливый голос матери. Излишне оптимистичный, правильный и всегда такой жизнерадостный, будто она и впрямь знала что-то об истинной красоте мира. – Оглянись вокруг, каждый человек по-своему прекрасен, Лоуренс».

В тот день у моей светловолосой матери в руках красовался букет ярко-красных лилий, и это единственное, что я запомнил. Все остальные события смешались между собой и всплывают в памяти нечеткими пятнами. В те годы я увлекся рисованием как единственным способом запечатлеть окружающий мир таким, каким видел его сам.

Рисование меня не удовлетворяло, и вслед за ним пришли попытки подарить красоту – ту, которую отказывались видеть другие, – живым существам. Например, соседской кошке: ее нашли лишь спустя несколько долгих недель, и никакой красоты к тому моменту уже не осталось. Тогда я понял, что картины хороши лишь в первые дни после написания.

Одно увлечение сменялось другим – это были попытки найти удовлетворение в том изяществе, которое все-таки умудрились создать люди за свою историю. Я пробовал найти себя в игре на скрипке и фортепиано, в истории живописи, в театральных постановках и актерском мастерстве, однако чего-то всегда не хватало. Казалось, в большинстве произведений недоставало искры – яркой, способной затронуть струны души и вывернуть зрителя наизнанку.

Эта искра – человеческая жизнь, способная превратить любое произведение, даже самое скучное, в увлекательное и красочное представление.

Нормы морали, сочувствие, сопереживание – я отбросил их в сторону во имя настоящего искусства. Обременял ли я себя ими хоть когда-то? Сейчас кажется, будто нет. С самого детства учился играть по установленным в обществе правилам, но никогда не видел в них смысла. Я умею демонстрировать людям эмоции, какие они так хотят видеть, и когда-то научился считывать и распознавать чужие, с тех пор никто и не задумывается о том, насколько безразличны мне все эти переживания на самом деле.

В какой-то момент я перестал видеть в людях людей. Все они – уродливые и обезличенные холсты: какие-то привлекают внимание и требуют написать на них картину, другие же настолько серы, скучны и посредственны, что за них даже не цепляется глаз. Я смотрю на них изо дня в день, приглядываясь, рассматривая и выискивая нечто особенное.

Я заглядываю в полные жизни – или совершенно ее лишенные – глаза холстов и не вижу в них ничего из того, что

хочется

увидеть. Толику понимания, искру творца точно такую же, какую изо дня в день я замечаю у себя.

Годами мое творчество оставалось недооцененным, непонятым обывателями, которые разглядывали мои картины и хватались за сердце. Несколько раз я замечал, как людей выворачивало наизнанку от произведений искусства, вот только совсем не в том смысле. Люди скучны, они не в состоянии понять моего гения.

И мать тоже не поняла. Ее тело нашли на следующий день: израненное, с тогда еще целой грудной клеткой, но с шестнадцатью распустившимися на коже лилиями. Срезанные ткани не срослись, раны не зажили, и запекшаяся кровь создала мой любимый оттенок красного.

Тогда меня впервые назвали убийцей, пусть и за глаза.

В тот день мать оказалась действительно прекрасна, даже если сама того не поняла. С того самого дня я жду того, кто все-таки

поймет

.