Художник

Уж сколько раз мать уверяла, будто любит меня. Смотрела мне в глаза и нагло врала, что нужно немного потерпеть и все наладится. А потом, после рождения Стивена, а следом за ним и Гарри, начала болтать про красоту окружающего мира. Таскалась за мной по пятам и рассказывала, какой я молодец, что увлекся рисованием. Как чудесно, что начал играть на скрипке, ведь вокруг столько прекрасного, нужно лишь приглядеться. И я приглядывался, рассматривал мир до рези в глазах, но раз за разом натыкался на уродливые светлые шрамы на запястьях. На отвратительные красные пятна на соседском газоне. На бледные следы крови на обоях в гостиной. Наверняка они до сих пор там, если отец не переставил шкаф, чтобы избавиться от назойливого напоминания о прошлом. И никакой красоты в этом не было.

Не было никакой красоты и в матери. Я смотрю на нее сверху вниз, когда она изящно поворачивается на каблуках и вновь заглядывает в одну из коробок с вещами. В глазах ее пляшут неприметные искры, и они раз в десять ярче тех, какие я видел у своих однокурсников или случайных прохожих. И уж точно ярче глаз отца и младших братьев, но все-таки они

неправильные

. Мать лишь притворяется интересной. Точно как и много лет назад.

Некоторые вещи никогда не забываются.

– И о чем же я говорила? – спрашивает мать как ни в чем не бывало. Наверное, даже не помнит.

– О том, что каждый человек прекрасен по-своему, – вкрадчиво произношу я, подобравшись к ней со спины. Нависаю над матерью – она ниже меня дюймов на пять – и впервые за последние месяцы искренне улыбаюсь.

Кое-что она все-таки помогла мне понять: мир действительно бывает прекрасен, только вовсе не сам по себе. Как вспыхивают глаза животных перед смертью, вспыхивают и человеческие. Где-то там, на самом дне, таятся яркие и неугасающие никогда искры. Стоит только надавить как следует, подвести человека к этой грани, и из него получится чудесный холст. И если мать так мечтала о красоте этого мира, так хотела стать с ним одним целым, я подарю ей такую возможность.

Подарю букет самых прекрасных, удивительных лилий.

– Это же чудесно, дорогой!

Мать крепко сжимает мои ладони в своих и улыбается так ярко, будто читает мои мысли.

Ты правда понимаешь, мама? Вряд ли ты хоть на секунду осознаешь, какую ерунду несешь в очередной раз.

– Я столько раз говорила тебе, что стоит лишь оглянуться вокруг. Мир красив сам по себе.

Мир отвратительно уродлив, и нужно приложить немало усилий, чтобы он стал хоть чуточку красивее. Достаточно взглянуть на Пайнхерст-Драйв, чтобы понять: так выглядит любая другая улица, в любой стране. А то и хуже. Везде живут свои Ричарды, напивающиеся до беспамятства и прижигающие руки сыновьям раскаленным металлом. Свои Офелии, готовые на все, лишь бы сделать вид, что они ничем не отличаются от окружающих. Что они правильные и честные. Такие же Гарри и Стивены, даже не подозревающие,

что

сделали не так.

И меня тошнит от них от всех.

– Ты обманула меня, мама. – Я мягко убираю упавшую ей на лицо прядь волос. – Настоящую красоту приходится создавать самому.

Всего несколько аккуратных, отточенных движений: выхватить нож из внутреннего кармана пиджака и по дуге опустить вниз, вонзить прямо в уродливый цветок на платье матери. Я улыбаюсь, а по ткани расползается темно-красное пятно. Мать вздрагивает, глаза ее расширяются от ужаса, и несколько мгновений она тупо хватает ртом воздух, не понимая, что происходит.

От сотрясающего подвал крика хочется поморщиться, но я держу лицо. Нет, мама, мы не будем играть по твоим правилам. Ни сегодня, ни завтра, никогда. Удивительно, как легко оказалось преодолеть этот барьер. В моей жизни было немало жестокости, и много раз я тренировался на кошках и собаках, но настоящая работа с человеческим телом не шла с этим ни в какое сравнение. Блеск в глазах матери теперь совсем другой. Почти правильный.

Почти.

Когда она отползает в сторону, впиваясь ногтями в земляной пол подвала, я медленно шагаю за ней. Опускаюсь рядом и пальцами беру мать за подбородок. Сколько страха, сколько немого восторга: наверняка она не верит, что я способен на такое.

Разве ты не видишь, сколько сил вложила в мое воспитание? Разве не замечаешь, что я иду точно по той тропе, куда ты сама меня направила?

Но вслух я не произношу ни слова.

– Что ты делаешь? – шепчет она. Голос ее дрожит от страха. – Дорогой, ты не…

– Тс. – Я прикладываю палец к ее губам, провожу ножом от подбородка до ключиц. – Ни слова больше, мама. Иначе ты снова все испортишь. Я хочу, чтобы ты кое-что поняла: каждый человек прекрасен по-своему, но только один раз. И я не знаю, смогу ли сделать хоть сколько-то прекрасной тебя. Предательство не красит человека, мама.

Может быть, она сумеет понять меня хотя бы сейчас. Неужели я о многом прошу? Толика понимания, принятия от родной матери, но та вновь меня разочаровывает: дергается, отталкивает меня в сторону и бросается к лестнице, неуклюже взлетает по ступенькам вверх, зажимая рану под правой грудью.

Но пути назад нет. На мгновение я опускаю взгляд на заляпанный кровью пиджак и отвратительные пятна на белых манжетах рубашки. Когда я закончу писать картину, придется разобраться не только с телом, но и с одеждой. К счастью, в укромном месте у меня припрятан далеко не один такой пиджак. Завтра я снова появлюсь на Пайнхерст-Драйв как ни в чем не бывало и поздороваюсь с миссис Харрис, зайду домой к отцу. Может быть, выражу сочувствие, если к тому моменту тело уже найдут.

Но до завтра нужно еще дожить.

В несколько широких шагов я догоняю мать. Хватаю за ворот платья и тащу обратно безо всякой осторожности. Когда-то она была человеком, но сегодня – всего лишь холст. И меня вовсе не трогает ее растрепанный вид, когда она валится на пол. Не трогают судорожные крики боли, когда я наступаю на ее ладонь носком ботинка – как глупо со стороны матери было тянуться за выпавшим из кармана в порыве схватки ножом.

Холст не должен сопротивляться художнику. Разве никто не объяснил ей правила?

– Не стоит, мама, – говорю я безо всякого выражения. Стягиваю лодыжки матери бечевкой, что торчала из ближайшей коробки. Холст на этюднике нужно чем-то закрепить. – Я ведь просил не портить ничего хотя бы сегодня.

– Ларри!