Художник

– Когда ты снова будешь рисовать, Мастер? – Голос девчонки вырывает меня из плена собственных мыслей, заставляет лениво приоткрыть глаза и взглянуть на нее. Она рисует сама: делает обычные наброски карандашом, сидя на кровати.

Но это не единственный ее талант – она отлично пишет инструментами на телах холстов, пытаясь превратить их в настоящие шедевры. Ей идет блеск в глазах и покрытые кровью перчатки, подходит роль целиком и полностью отдающегося произведению творца. В такие моменты она кажется по-настоящему

красивой

.

Я еще помню ее совсем другой: маленькой испуганной девчонкой, которую одновременно повергало в ужас и завораживало мое творчество. Жертвой с теми самыми глазами, которые я искал на протяжении всей своей карьеры. Искрящимися от восторга и ужаса одновременно. Тогда мне хотелось проникнуть глубже в ее сознание, вытащить наружу опутывающие ее душу корни и сломать ее.

Хотелось создать из девчонки живую, способную продолжать свое существование картину, и я едва не подставил под удар собственную жизнь в погоне за глупым сиюминутным желанием. Мне просто повезло, что план сработал, и она вытащила меня из тюрьмы, став постарше. Иначе меня ждала бы смертельная инъекция, а не настоящий шедевр.

Я наблюдаю, как девчонка сосредоточенно выводит одну линию за другой, пока она не поднимает на меня взгляд. В ее ярко-серых глазах пляшут десятки, сотни искр, она смотрит с неприкрытым восторгом и улыбается так, как не улыбался никто, кому когда-либо приходилось видеть мои работы.

Она

понимает

.

– У меня нет подходящего холста, дорогая, – ухмыляюсь я в ответ на вопрос и тяну девчонку на себя за прикрепленную к ошейнику цепочку. – Если только ты сама не хочешь им стать.

Хочет

. И это читается в ее движениях: в попытке прильнуть ко мне, когда я умышленно держу дистанцию, в приоткрытых в предвкушении губах и даже позе. Ее совсем не смущает, что она покорно стоит на коленях перед моим креслом. Не смущает, что в ее комнате есть мое кресло.

Мгновенно позабытый скетчбук остается лежать на кровати.

– Не терпится от меня избавиться? – язвит она и кладет голову мне на колени. Длинные серебристые волосы спадают вниз и закрывают собой почти все ее лицо, но в их тени все равно блестят сумасшедшие глаза. – Это не так просто, Мастер. Но если тебе очень захочется – я буду сопротивляться.

Из маленькой напуганной и ощетинившейся в своей ненависти девочки она превратилась в глубоко увлеченную искусством девушку. С теми же дурными манерами, но зато – с отличным художественным вкусом. И такой я сделал ее сам. Воспитывал и ломал ее годами: стал самым ярким впечатлением в ее жизни, четыре года подряд вкладывал в ее голову нужные мысли, когда она заявлялась ко мне в тюрьму в поисках понимания. Провоцировал ее, когда она стояла на самом краю, и лично столкнул в пропасть, выбраться из которой уже не получится.

Создал из нее самую сложную, совершенную картину. И у меня, как и у всякого гениального художника, получилось замечательно.

– На твоем месте я не стал бы рисковать, дорогая. – Я наклоняюсь к ней и говорю гораздо тише. Знаю, насколько ей нравится мой шепот и как сильно хочется заглянуть мне в глаза. – Сопротивление до добра не доводит, тебе ли об этом не знать.

Внутренние демоны давно уже сожрали ее изнутри. Уничтожили когда-то воспитанную другими личность, разорвали на части и собрали заново, превратив в ту, кого я знаю как свои пять пальцев. Грубую, неспособную без подсказок одеться со вкусом, яркую и подобную неудержимой буре девицу. Как и любая моя картина, она умеет поражать людей своей неординарностью и жутким шармом, жестокостью, присущим лишь настоящим произведениям искусства.

Девчонка не считает меня своим создателем – она считает меня учителем, любовником, богом. Она готова бросить мир к моим ногам, если я посчитаю нужным попросить ее об этом. Не говоря уже о том, насколько послушной она бывает в других вопросах.

Иногда ее покорность заводит, иногда – выводит из себя, но все это мелочи. Она

понимает,

и это вызывает

восторг.

Чувство отвратительное в своей выразительности. И мне немного жаль, что любое представление рано или поздно заканчивается.

– На меня твои угрозы не подействуют. – Ее ухмылка ничем не отличается от моей собственной. Девчонка тянется ко мне и едва не касается губ. Пытается казаться спокойной, но частое и прерывистое дыхание выдает ее с потрохами. – Хочешь, я попрошу тебя сама? Разорви меня на части, Мастер, уничтожь и собери заново, преврати меня в самую красивую свою картину.

Она шепчет эти слова мне прямо в губы и вовсе не шутит. Я вижу решимость в ее глазах и буквально чувствую желание. В ней не осталось ни капли страха, ни единого зерна неприязни к моему –

нашему

– творчеству. Она действительно понимает, и это сводит меня с ума.

– Уверена, что знаешь, о чем просишь? – Я вновь с усмешкой тяну за цепочку. У меня возникает чувство дежавю. – Однажды ты уже попросила, и только взгляни, к чему это привело.

– Какой же ты… – кривит губы девчонка, будучи не в силах подобрать слова. Но я и так догадываюсь, что она хочет сказать: ругаться у нее получается даже лучше, чем рисовать. Когда-нибудь я окончательно привью ей манеры.

Когда-нибудь

. – К черту.

Она глубоко и нетерпеливо целует меня. Сдержанность не ее сильная сторона. Но даже эти нетерпение и умение целоваться – результат моей с ней работы. И она, созданная практически с нуля, принадлежит мне вместе со своими восхитительными глазами.

Сегодня я натягиваю цепь куда сильнее и чаще обычного. Стоит девчонке дернуться не в ту сторону, и она попросту задохнется, но она умница и застывает в моих руках, позволяя целовать ее так глубоко и грубо, как мне хочется. Кусается в ответ, но этим меня давно не удивить. За ее понимание я готов простить такую мелочь, как короткое непослушание. Тем более что совсем скоро она получит свое наказание.

И ведь она

ждет его.

Ждет

из-за меня.

– На колени, дорогая, и не ко мне, – ухмыляюсь я тихо, одним небрежным движением сталкиваю девчонку на пол. Серые глаза горят вовсе не огнем возмущения, а пламенем чистой покорности. На колени она становится мгновенно, словно только и ждала этого момента. – Вот и умница.