Страница 32 из 149
Наверное, он прав, но всё равно кажется, что он слишком снисходителен ко мне.
Мы пересекаем сад и снова выходим в лес. Солнце садится, над головой собираются облака. Зуда нет, так что, возможно, шторм сегодня всё-таки обойдёт нас стороной.
— Я хочу показать тебе ещё кое-что, — говорит Рук. Мы идём ещё минут десять, пока лес снова не расступается и мы не выходим к обрыву над долиной. Она тянется на многие мили — пышная, зелёная, словно покрытая изумрудной листвой. В ушах шумит кровь, когда солнце опускается между далёкими горами и заливает всю долину золотым светом.
Меня подавляет сам масштаб всего вокруг.
Наверное, это звучит странно, но я выросла среди небоскрёбов Нью-Манхэттена, которые давили со всех сторон, и впервые в жизни стою под огромным непрерывным небом, где вокруг ничего не мешает взгляду. Это оглушает. Давит. Мне трудно дышать. Кажется, я могу провалиться сквозь землю и навсегда исчезнуть в этой безграничности.
— Я хотел, чтобы ты это увидела, — говорит Рук. — Когда я был в Эмери и думал о доме, представлял именно это. Не стану отрицать, в городе есть своя эффектная красота. Но он закрытый. Искусственный. Созданный так, чтобы вы были довольны и смотрели куда угодно, только не наружу.
Он говорит осторожно, словно боится задеть меня. И именно тогда я понимаю, насколько он прав. Я киваю и подхожу к краю обрыва, останавливаясь в одном шаге. Смотрю вниз — мир будто уменьшается под ногами. Потом поднимаю взгляд, и он снова разрастается, растягиваясь на бесконечные мили, которые я едва способна осмыслить.
— Теперь понимаю, почему ты скучал по этому, — шепчу я. — Возможно, это самое красивое, что я когда-либо видела.
Рук становится рядом. Не касается меня, но я чувствую тепло его тела и будто уплотнившийся между нами воздух. Смотрю на его профиль: как закат подчёркивает линию прямого носа и полных губ. Вспоминаю все наши поцелуи и думаю, как сильно хочу повторить их.
Долгое время никто из нас не говорит. Мы просто наслаждаемся уютной тишиной — шумом ветра, далёким уханьем совы и другими звуками живого мира, которых я никогда не слышала вживую, но какая-то древняя часть моего человеческого ДНК будто узнаёт их.
Я глубоко вдыхаю. Ушибленные рёбра отзываются болью, но кажется, будто сам этот воздух меня лечит.
По щеке скатывается слеза, и я не могу объяснить почему. Меня переполняет. Меня захлёстывает. Я будто разломана и разобрана по кусочкам, потому что все незыблемые истины, в которые я верила, разбились одна за другой.
Рук подходит ближе, и я не отстраняюсь, наоборот — слегка к нему склоняюсь. Он медленно поднимает руку и убирает волосы за плечо. Во мне всё ещё идёт борьба. Его ложь всё ещё болит, но я не хочу злиться. Сейчас мне нужен только этот момент и эта тихая близость.
На ночном небе появляются звёзды — такие яркие и многочисленные, что я остаюсь в полном изумлении. Кажется, достаточно протянуть руку, зачерпнуть горсть и спрятать в карман.
Я вспоминаю татуировки на руках Рука. Теперь наконец понимаю их.
Вспоминаю, как они с самого начала будили во мне чувство, которому я не могла подобрать названия.
Свобода, напоминаю себе.
Они заставляли думать о свободе. И сейчас меня внезапно накрывает ощущение собственной ничтожной малости — насколько крошечной была моя жизнь, если весь мой мир умещался на одной полоске суши.
Когда Тринити перед всем Нью-Манхэттеном обвинила меня в том, что я Хранитель, я решила, что это конец.
Но здесь, снаружи, я начинаю думать: возможно, всё только началось.